VIP |
«Чудища, живущие тишиной и молитвой»: фрагмент книги Паоло Соррентино «Время Господне»
Десять лет назад популярный итальянский режиссер Паоло Соррентино впервые обратился к формату сериала и снял «Молодого папу» — яркую, эмоциональную и провокативную историю о вере и закулисье Ватикана. Новым понтификом становится итало-американец Ленни Белардо (Джуд Лоу), чьи отношения с церковью сложны и запутаны, как и свойственно смертным. Следом постановщик «Великой красоты» и «Руки Бога» выпустил роман «Бремя Господне. Евангелие от Ленни Белардо», где расширил вселенную сериала, позволив глубже погрузиться в мысли и страсти вокруг Святого престола. В переводе Анны Ямпольской книгу выпустило издательство Corpus, а мы, с их любезного позволения, публикуем фрагмент — богатый деталями автобиографический пролог, где Соррентино рассказывает о возникновении замысла и пяти годах учебы в католической школы.
Я очень долго работал над «Молодым папой». Замысел родился у меня давно и на протяжении лет периодически оживал, однако я сразу гнал от себя эту идею, следуя (ошибочному) убеждению, что в такой стране, как наша, некоторые темы, если говорить о них честно, наверняка окажутся табуированными. Однако, к моему величайшему удивлению, когда я набрался смелости поделиться замыслом с продюсерами, они проявили готовность самоотверженно заняться этим проектом. Сопротивления, которого я опасался, почти не встретилось. По ходу работы я начал осознавать, что проект затрагивает множество тем. Формат сериала позволил включить много сюжетных линий и персонажей, но, разумеется, затруднял возможность сделать выжимку, объяснить, о чем на самом деле эта история.
Для многих это недостаток, а для меня — достоинство.
Мои хулители полагают, что это говорит о беспорядке в голове, но для меня определенный беспорядок связан с прекрасным и подлинным. При условии, что за беспорядком скрыта упорядоченность повествования и структуры, касающаяся моей сугубо «технической» работы.
Те, кто улавливают этот порядок, ценят то, что у нас получилось, откликаются, находят силы и желание задаваться вопросами. Те, кто в нем запутываются, смотрят на нашу историю с презрением — мол, скучная, высосанная из пальца, дурацкая.
Итак, по изложенным выше причинам вы не найдете в настоящем предисловии ни откровений о смысле моей работы, ни объяснения, о чем и для чего эта история. Потому что такого объяснения нет, а если и есть, для меня оно не имеет никакого значения.
Повторю: я твердо стою на том, что в художественном произведении не нужно искать некий общий и окончательный смысл, пресловутый «месседж». Тот самый месседж, который терпеть не мог Билли Уайлдер, говоривший: если вам нужно послание, идите на почту.
Меня не разубедить в том, что настойчивые поиски зрителем или читателем месседжа в фильме, книге или телесериале — дань религиозному воспитанию, приучив ше- му воспринимать любое повествование как притчу, в конце которой формулируется мораль. Фильм — нравоучительная басня. Символ — загадка, которую надо разгадать при помощи интеллекта и культурного багажа. Я же всегда считал, что кинолента не должна превращаться в притчу или нести месседж, ее задача — являть собой правдивое творческое представление жизни такой, какая она есть. При этом важны контекст и внутренняя цельность. Цельность, которая упорному искателю месседжей может показаться отсутствием цельности.
Вот почему я не в состоянии объяснить, о чем «Молодой папа», чтó я хотел им сказать. Вернее, порой смысл моей работы мне ясен, но вдаваться в толкование — значит совершать над фильмом насилие, выхолащивать, обеднять.
Если зритель придет ко мне и скажет: «Я увидел там то-то и то-то», неправильно с моей стороны возразить ему, что он ошибся. Если он увидел это, значит, фильм сказал ему именно это.
Так и должно быть.
Кроме того, разделяя мнение знаменитой писательницы, которая утверждала, что все значительное в человеческой жизни происходит до двадцати лет, я только могу объяснить, куда уходит корнями «Молодой папа», а не какой смысл заложен в фильм. Итак, я могу только рассказать о его истоках, о том, что подтолкнуло меня взяться за столь масштабный проект.
Истоки в двойственном, противоречивом чувстве, в очаровании и недоверии, которое я испытывал к клиру. К миру священнослужителей. К созвездию, которое наблюдал каждый день на протяжении пяти лет, пока учился в классическом лицее салезианцев* в Неаполе — с четырнадцати до восемнадцати лет. А значит, писательница в очередной раз оказалась права.
В общем, это мир воспоминаний, радости и горести которых многократно увеличены, что типично для переходного возраста. Испуганный мальчишка вторгся в мир священнослужителей, который прежде всего поражал своей эстетикой. Их скромные и чистенькие гостиные, где царил порядок и где было так пусто. Диванчик из кожзаменителя, пара кресел, столик со статуэткой печальной Мадонны, единственная картина на стене — портрет Дона Боско. Ты встречал Дона Боско повсюду — с ласковой и как будто ставящей точку улыбкой; она обещала утешение всякому, кто переживал терзания молодости, хотя на самом деле ты знал, что утешения не будет. Благосклонному образу, который попадался на каждом шагу, никогда не облегчить юношеских терзаний. Чтобы унять тревоги молодости, нужно совсем другое. Нужно стать взрослым. Проще говоря, подождать.
Вечный полумрак кабинетов. Письменные столы с неизменной столешницей из темно-зеленого стекла. В кабинетах священников есть нечто пьянящее. И нечто зловещее. За дверью прячется тень человекоубийства, в любой миг готовая шагнуть в комнату, подкрепленная авторитетом фигуры священника — естественным, но неоднозначным.
Бездна взглядов и молчания — это тоже священники. Даже веселые, радующиеся погожему дню священники никогда не вызывали полного доверия у пятнадцатилетнего мальчишки.
Разве может священник быть веселым? Я не мог взять в толк, как не могли взять в толк мои школьные товарищи. Веселье, считали мы, объясняется только грехом. Грехом, который священники постоянно пытались изгнать из наших умов и тел. Хотя казалось, что им самим он на самом деле дозволен. Они вели себя свободно и независимо, особенно по воскресеньям, когда мы не ходили в школу, когда в несвободном мире священника открывались просветы. В понедельник мы читали в глазах прелатов радость от грехов, совершенных в воскресном одиночестве, на свободе, в опустевшем в обеденный час квартале.
Для ученика понедельник — смерть. Для священника, как нам казалось, — жизнь. Хотя, возможно, все это глупые домыслы мальчишек с богатой фантазией. Скорее всего, для священников понедельник означал возвращение к преподаванию, общение с молодежью. Вот откуда непонятная радость в глазах, представлявшаяся нам неуместной.
Хлопочущие монахини, скользящие невидимыми тенями вдоль стен, — еще одно яркое воспоминание. Мы их не видели, но знали об их существовании, поскольку из столовой доносился грохот кастрюль. Они прислуживали священникам, прислуживали круглые сутки.
Когда тайком проникаешь в мир священников, в голову невольно закрадывается недобрая мысль: похоже, сестер низвели до армии домработниц в монашеском облачении. Обоснованное подозрение. Сестры утверждают, что служат Богу, но в большинстве своем служат священникам. Я сам видел. Иногда, если удавалось пробраться на этажи, куда нам не разрешали ходить, я слышал своими ушами, как монахиням делают суровый выговор за то, что они плохо справлялись с работой по дому. Священники считали, что это дело сестер. На все Божья воля — повторяли наши священники и наставники. В отношении монахинь Божья воля всегда состояла в том, чтобы они как можно лучше занимались домашним хозяйством, обслуживая мужчин. Не получая за это плату, не испытывая удовлетворения от своей работы.
Бытует мнение, что стюардесса — официантка на большой высоте; так и монахини — домработницы, которые служат священникам и только в оставшееся время — Богу.
А еще каждую неделю к нам приходил священник, упрямый и недалекий, словно игрок в американский футбол: он вел уроки религии и приносил в класс ксерокопии с громким названием «Пасторский воспитательный проект». Проект не менялся, но он всякий раз с поразительным терпением обогащал его мелкими деталями и выдавал за новый. Нам же проект представляли как неизбежную революцию. Само по себе прочтение отксерокопированных страниц должно было, как он надеялся, превратить нас не только в образцовых христиан, но и в замечательных людей, в тех, кто поведет за собой весь мир. Сам он настолько искренне в это верил, что некоторые отзывчивые ученики испытывали к нему щемящую нежность. Но чаще, то есть у большинства ребят, пасторская утопия вызывала такую ярость и злость, с какой позднее я редко сталкивался. Те, кто уже курил, спокойно поджигали несчастные листочки, романтики складывали из них самолетики. Другие рисовали на обороте что-нибудь малопристойное.
Словом, на протяжении пяти лет мы бессовестно веселились, услышав слова, смысл которых оставался для нас темен: «Пасторский воспитательный проект». Подростку не нужен никакой проект, не нужно никакого воспитания, а слово «пасторский» он и вовсе не понимает.
Еще был футбол, в который мы гоняли в оратории всякую свободную минуту. Надо признать, салезианцы придавали футболу большое значение, за что я буду им всегда благодарен. Во время матча, когда обычная жизнь останавливалась, вонючие подростки и чистенькие, хмурые служители Бога наконец достигали взаимной гармонии.
Если использовать слово, которое им очень дорого, — все были этому «сопричастны».
А потом каждый год наступал апофеоз. Духовные упражнения. Усилия священников в очередной раз разбивались об отчаянный витализм некрасивых прыщавых подростков. Они стремились привести нас к Богу кратчайшим путем; нам же был известен только путь, включающий поездку на служебном лифте в отдаленном монастыре, путь к запретному, на последний этаж, где в гулкой тишине красовалась вывеска, при виде которой мы от удивления раскрывали рты: «Монахини-затворницы».
Тут наша храбрость таяла без следа. Мы опрометью мчались вниз, потому что знали: никогда в жизни мы не будем готовы к близкой встрече с квинтэссенцией запретного — с монахиней-затворницей.
Ох уж эти неизвестные и загадочные создания, чудища, живущие тишиной и молитвой. Прекрасные тени, о которых мы судачили и которые питали наши болезненные фантазии. Мою фантазию. Разлитую на страницах книги, которую вы сейчас прочитаете.
*Салезианцы — католическая монашеская конгрегация, основанная в 1859 году святым Иоанном Боско; уделяет большое внимание работе с детьми и молодежью.
Ссылки по теме
«Молодость»: Караван брюзжаний
Новые фильмы Гильермо дель Торо, Соррентино, Баумбаха и Джармуша вошли в основной конкурс Венецианского фестиваля
Новый фильм Паоло Соррентино откроет Венецианский кинофестиваль
«Вы хотели меня видеть?»: Гийом Кане в образе Людовика XVI выходит к рассерженным людям в отрывке из «Падения короны»
«Партенопа»: Мифы и легенды Неаполя
В основной конкурс 77-го Каннского фестиваля вошли «Лимонов, баллада об Эдичке» Серебренникова и «Анора» с Борисовым и Эйдельштейном
Гэри Олдман сыграет в новом фильме Паоло Соррентино
Рим-кутила, божественный Марадона, итальянский Тарантино: разбираем стиль Паоло Соррентино
«Догмэн» Маттео Гарроне: Трагедия о маленьком человеке и небольшой преступности
«Рука Бога»: Между Мадонной и Марадоной
«Молодой папа»: Святость - не тупость
Я очень долго работал над «Молодым папой». Замысел родился у меня давно и на протяжении лет периодически оживал, однако я сразу гнал от себя эту идею, следуя (ошибочному) убеждению, что в такой стране, как наша, некоторые темы, если говорить о них честно, наверняка окажутся табуированными. Однако, к моему величайшему удивлению, когда я набрался смелости поделиться замыслом с продюсерами, они проявили готовность самоотверженно заняться этим проектом. Сопротивления, которого я опасался, почти не встретилось. По ходу работы я начал осознавать, что проект затрагивает множество тем. Формат сериала позволил включить много сюжетных линий и персонажей, но, разумеется, затруднял возможность сделать выжимку, объяснить, о чем на самом деле эта история.
Для многих это недостаток, а для меня — достоинство.
Мои хулители полагают, что это говорит о беспорядке в голове, но для меня определенный беспорядок связан с прекрасным и подлинным. При условии, что за беспорядком скрыта упорядоченность повествования и структуры, касающаяся моей сугубо «технической» работы.
Те, кто улавливают этот порядок, ценят то, что у нас получилось, откликаются, находят силы и желание задаваться вопросами. Те, кто в нем запутываются, смотрят на нашу историю с презрением — мол, скучная, высосанная из пальца, дурацкая.
Итак, по изложенным выше причинам вы не найдете в настоящем предисловии ни откровений о смысле моей работы, ни объяснения, о чем и для чего эта история. Потому что такого объяснения нет, а если и есть, для меня оно не имеет никакого значения.
Повторю: я твердо стою на том, что в художественном произведении не нужно искать некий общий и окончательный смысл, пресловутый «месседж». Тот самый месседж, который терпеть не мог Билли Уайлдер, говоривший: если вам нужно послание, идите на почту.
Меня не разубедить в том, что настойчивые поиски зрителем или читателем месседжа в фильме, книге или телесериале — дань религиозному воспитанию, приучив ше- му воспринимать любое повествование как притчу, в конце которой формулируется мораль. Фильм — нравоучительная басня. Символ — загадка, которую надо разгадать при помощи интеллекта и культурного багажа. Я же всегда считал, что кинолента не должна превращаться в притчу или нести месседж, ее задача — являть собой правдивое творческое представление жизни такой, какая она есть. При этом важны контекст и внутренняя цельность. Цельность, которая упорному искателю месседжей может показаться отсутствием цельности.
Вот почему я не в состоянии объяснить, о чем «Молодой папа», чтó я хотел им сказать. Вернее, порой смысл моей работы мне ясен, но вдаваться в толкование — значит совершать над фильмом насилие, выхолащивать, обеднять.
Если зритель придет ко мне и скажет: «Я увидел там то-то и то-то», неправильно с моей стороны возразить ему, что он ошибся. Если он увидел это, значит, фильм сказал ему именно это.
Так и должно быть.
Кроме того, разделяя мнение знаменитой писательницы, которая утверждала, что все значительное в человеческой жизни происходит до двадцати лет, я только могу объяснить, куда уходит корнями «Молодой папа», а не какой смысл заложен в фильм. Итак, я могу только рассказать о его истоках, о том, что подтолкнуло меня взяться за столь масштабный проект.
Истоки в двойственном, противоречивом чувстве, в очаровании и недоверии, которое я испытывал к клиру. К миру священнослужителей. К созвездию, которое наблюдал каждый день на протяжении пяти лет, пока учился в классическом лицее салезианцев* в Неаполе — с четырнадцати до восемнадцати лет. А значит, писательница в очередной раз оказалась права.
В общем, это мир воспоминаний, радости и горести которых многократно увеличены, что типично для переходного возраста. Испуганный мальчишка вторгся в мир священнослужителей, который прежде всего поражал своей эстетикой. Их скромные и чистенькие гостиные, где царил порядок и где было так пусто. Диванчик из кожзаменителя, пара кресел, столик со статуэткой печальной Мадонны, единственная картина на стене — портрет Дона Боско. Ты встречал Дона Боско повсюду — с ласковой и как будто ставящей точку улыбкой; она обещала утешение всякому, кто переживал терзания молодости, хотя на самом деле ты знал, что утешения не будет. Благосклонному образу, который попадался на каждом шагу, никогда не облегчить юношеских терзаний. Чтобы унять тревоги молодости, нужно совсем другое. Нужно стать взрослым. Проще говоря, подождать.
Вечный полумрак кабинетов. Письменные столы с неизменной столешницей из темно-зеленого стекла. В кабинетах священников есть нечто пьянящее. И нечто зловещее. За дверью прячется тень человекоубийства, в любой миг готовая шагнуть в комнату, подкрепленная авторитетом фигуры священника — естественным, но неоднозначным.
Бездна взглядов и молчания — это тоже священники. Даже веселые, радующиеся погожему дню священники никогда не вызывали полного доверия у пятнадцатилетнего мальчишки.
Разве может священник быть веселым? Я не мог взять в толк, как не могли взять в толк мои школьные товарищи. Веселье, считали мы, объясняется только грехом. Грехом, который священники постоянно пытались изгнать из наших умов и тел. Хотя казалось, что им самим он на самом деле дозволен. Они вели себя свободно и независимо, особенно по воскресеньям, когда мы не ходили в школу, когда в несвободном мире священника открывались просветы. В понедельник мы читали в глазах прелатов радость от грехов, совершенных в воскресном одиночестве, на свободе, в опустевшем в обеденный час квартале.
Для ученика понедельник — смерть. Для священника, как нам казалось, — жизнь. Хотя, возможно, все это глупые домыслы мальчишек с богатой фантазией. Скорее всего, для священников понедельник означал возвращение к преподаванию, общение с молодежью. Вот откуда непонятная радость в глазах, представлявшаяся нам неуместной.
Хлопочущие монахини, скользящие невидимыми тенями вдоль стен, — еще одно яркое воспоминание. Мы их не видели, но знали об их существовании, поскольку из столовой доносился грохот кастрюль. Они прислуживали священникам, прислуживали круглые сутки.
Когда тайком проникаешь в мир священников, в голову невольно закрадывается недобрая мысль: похоже, сестер низвели до армии домработниц в монашеском облачении. Обоснованное подозрение. Сестры утверждают, что служат Богу, но в большинстве своем служат священникам. Я сам видел. Иногда, если удавалось пробраться на этажи, куда нам не разрешали ходить, я слышал своими ушами, как монахиням делают суровый выговор за то, что они плохо справлялись с работой по дому. Священники считали, что это дело сестер. На все Божья воля — повторяли наши священники и наставники. В отношении монахинь Божья воля всегда состояла в том, чтобы они как можно лучше занимались домашним хозяйством, обслуживая мужчин. Не получая за это плату, не испытывая удовлетворения от своей работы.
Бытует мнение, что стюардесса — официантка на большой высоте; так и монахини — домработницы, которые служат священникам и только в оставшееся время — Богу.
А еще каждую неделю к нам приходил священник, упрямый и недалекий, словно игрок в американский футбол: он вел уроки религии и приносил в класс ксерокопии с громким названием «Пасторский воспитательный проект». Проект не менялся, но он всякий раз с поразительным терпением обогащал его мелкими деталями и выдавал за новый. Нам же проект представляли как неизбежную революцию. Само по себе прочтение отксерокопированных страниц должно было, как он надеялся, превратить нас не только в образцовых христиан, но и в замечательных людей, в тех, кто поведет за собой весь мир. Сам он настолько искренне в это верил, что некоторые отзывчивые ученики испытывали к нему щемящую нежность. Но чаще, то есть у большинства ребят, пасторская утопия вызывала такую ярость и злость, с какой позднее я редко сталкивался. Те, кто уже курил, спокойно поджигали несчастные листочки, романтики складывали из них самолетики. Другие рисовали на обороте что-нибудь малопристойное.
Словом, на протяжении пяти лет мы бессовестно веселились, услышав слова, смысл которых оставался для нас темен: «Пасторский воспитательный проект». Подростку не нужен никакой проект, не нужно никакого воспитания, а слово «пасторский» он и вовсе не понимает.
Еще был футбол, в который мы гоняли в оратории всякую свободную минуту. Надо признать, салезианцы придавали футболу большое значение, за что я буду им всегда благодарен. Во время матча, когда обычная жизнь останавливалась, вонючие подростки и чистенькие, хмурые служители Бога наконец достигали взаимной гармонии.
Если использовать слово, которое им очень дорого, — все были этому «сопричастны».
А потом каждый год наступал апофеоз. Духовные упражнения. Усилия священников в очередной раз разбивались об отчаянный витализм некрасивых прыщавых подростков. Они стремились привести нас к Богу кратчайшим путем; нам же был известен только путь, включающий поездку на служебном лифте в отдаленном монастыре, путь к запретному, на последний этаж, где в гулкой тишине красовалась вывеска, при виде которой мы от удивления раскрывали рты: «Монахини-затворницы».
Тут наша храбрость таяла без следа. Мы опрометью мчались вниз, потому что знали: никогда в жизни мы не будем готовы к близкой встрече с квинтэссенцией запретного — с монахиней-затворницей.
Ох уж эти неизвестные и загадочные создания, чудища, живущие тишиной и молитвой. Прекрасные тени, о которых мы судачили и которые питали наши болезненные фантазии. Мою фантазию. Разлитую на страницах книги, которую вы сейчас прочитаете.
*Салезианцы — католическая монашеская конгрегация, основанная в 1859 году святым Иоанном Боско; уделяет большое внимание работе с детьми и молодежью.
Ссылки по теме
«Молодость»: Караван брюзжаний
Новые фильмы Гильермо дель Торо, Соррентино, Баумбаха и Джармуша вошли в основной конкурс Венецианского фестиваля
Новый фильм Паоло Соррентино откроет Венецианский кинофестиваль
«Вы хотели меня видеть?»: Гийом Кане в образе Людовика XVI выходит к рассерженным людям в отрывке из «Падения короны»
«Партенопа»: Мифы и легенды Неаполя
В основной конкурс 77-го Каннского фестиваля вошли «Лимонов, баллада об Эдичке» Серебренникова и «Анора» с Борисовым и Эйдельштейном
Гэри Олдман сыграет в новом фильме Паоло Соррентино
Рим-кутила, божественный Марадона, итальянский Тарантино: разбираем стиль Паоло Соррентино
«Догмэн» Маттео Гарроне: Трагедия о маленьком человеке и небольшой преступности
«Рука Бога»: Между Мадонной и Марадоной
«Молодой папа»: Святость - не тупость