Большая Земля Артёма Быстрова

Свобода. Одиночество. Счастье. Живая, «нервная» правда: Артём Быстров («Лихие», «Дурак», «Хозяин») — про природу-соавтора, разговор с жизнью через символы, про взросление без инструкций, внутреннюю честность и, в конце концов, про внимание: к себе, к близким, к детям — как единственную вещь, на которой держатся и жизнь, и кино.

Прожил бы ты эту жизнь снова?

Да.

А хотел бы так же, как она сложилась, или в другой роли?

Хотел бы так же, как прожил, только чуть-чуть получше. Исправить там пару моментов. Место для улучшения всегда найдется, для исправления каких-то ошибок. Но если тебе предоставляется шанс прожить еще раз и как бы исправить их, то надо им пользоваться, мне кажется.

Когда ты чувствовал себя счастливым в последний раз?

Что?.. О, господи. Я даже не знаю, как ответить на этот вопрос. Хочется как-то честно ответить, но честно тоже не получается. Можно сказать вот так: может быть, позавчера — спектакль хорошо сыграли, встретились с людьми, приехала режиссер, с которой давно не виделись. И люди, которые сидели в зале, — по глазам было понятно, что куда-то мы там попали.

А свободным?

Свобода... недавно я стал размышлять, что такое свобода. Как вы понимаете фразу: «Свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого»? Это значит, что есть какие-то ограничения, которые не дают абсолютную свободу, но тем не менее у человека есть выбор. Я не очень до конца понимаю, что такое свобода — что мы имеем в виду. Свобода выбора — она всегда есть. Свобода поступков — она всегда есть. Внутренняя свобода... к внутренней свободе человек идет всю сознательную жизнь — и, может быть, придет к ней в конце, а может быть — нет. Я не знаю. Для меня эта территория не очень понятна. Потому что свобода вероисповедания у меня есть. Свобода мысли у меня есть. Свобода выбора есть. А если говорить про какую-то внутреннюю свободу, то, наверное, надо стремиться и стремиться, и работать. Это когда ты никого не боишься. Не боишься сказать свое... даже не мнение — а свое ощущение, свое наблюдение людям. А абсолютная свобода... Знаете, человек, который находится в переходном состоянии от жизни к смерти, — вот, наверное, тогда это можно назвать абсолютной свободой. Когда ты на каких-то других уровнях считываешь реальность, действительность. Поэтому мне кажется: если человек будет абсолютно свободен (и это мои размышления, могу заблуждаться), то ему больше нечего здесь делать. В этой плоскости, в этой реальности, в этом мире.

А когда ты чувствовал себя одиноким?

С этим вообще сложно, потому что специфика нашей профессии подразумевает постоянный контакт и постоянное общение с людьми. Вот дома — жена, дети... родственники. А если говорить про такое глобальное одиночество — то, которое имеется в виду: человек рождается один и умирает тоже один. Следовательно, можно сделать вывод, что из точки А (рождение) в точку Б мы проделываем путь, но начало и финал — ты всё равно наедине с собой. И поэтому если говорить про тотальное внутреннее одиночество — оно, наверное, присутствует всегда. Просто временами ты острее его чувствуешь. Допустим, поругался с женой, у тебя что-то не получается, тебя не понимают коллеги, произошел конфликт — и ты сидишь и чувствуешь себя одиноким. Но, в принципе, это нормальное состояние для человека. У нас могут быть друзья, товарищи, близкие люди, которые помогают. Но с возрастом, с течением времени я понимаю, что у меня настоящих друзей не так много. Если что-то действительно произойдет — какая-то буря или беда, то не так много номеров телефонов, по которым я могу позвонить. Сейчас у меня есть три-четыре человека. Да больше мне и не надо.

Почему ты подключился к созданию «Большой земли»?

Это очень интересная работа. И это очень любопытный сценарий, который затрагивает какие-то интересные, в общем, человеческие глубинные вещи.

Действие фильма «Большая земля» происходит на острове в Тихом океане, где выросла главная героиня Марфа (Анастасия Куимова). Здесь работал смотрителем маяка ее отец (Павел Майков), и сюда она возвращается со своим сыном спустя много лет. Одновременно с этим на острове появляется ее сводный брат Илья (Артём Быстров — в настоящем, Рузиль Минекаев — в воспоминаниях), с которым Марфа не виделась долгое время. Сестру и брата связывает темная тайна. Но сколько бы они ни пытались убежать от прошлого, оно настигает их в виде таинственного кита, курсирующего у берегов острова и будто пытающегося что-то донести до Марфы.

Кто для тебя твой герой: вина, спаситель, угроза, ребенок в теле взрослого?

Ребенок в теле взрослого. Потому что «вина» и «спаситель» — это, наверное, не про него все-таки. Мы уже как взрослые люди, которые пытаются что-то понять про себя, про жизнь вообще. Конечно же, это надо. Это самое сложное, что может быть, — стать родителем самому себе, стать взрослым. Ну вот эти всякие штуки с психологией: что ты делишься на стадии — ты ребенок, ты родитель... Чаще всего и проще всего нам, конечно же, в роли ребенка. Потому что нет никакой ответственности. Поэтому мне кажется, что мой герой — ребенок во взрослом теле.

У твоего героя есть жест, привычка или фишка, которые родились на площадке и остались у персонажа?

Я знаю, что у нас был супертонкий грим: мне наращивали волосы. Вот. Вплетали, так сказать. И причем вплетали прям каждую прядочку — ручками, своими собственными, девочки. И это было долго.

Природа помогала при создании персонажа?

Да, природа вообще помогает. Не только при создании персонажа — вообще, в принципе, при создании картины. Особенно если она у тебя выписана так, как «Большая земля». И художники — чудо-художники наши, которые за какое-то минимальное количество времени построили просто целый дом — это на фоне этой природы. И даже больше: она и подсказывала, что надо делать, природа. Вот эти виды — во-первых, это впечатляюще. Ты чувствовал себя какой-то просто песчинкой. И, конечно, это придавало тебе внутреннюю... правильную какую-то настройку, что ли. Вот, например: мы снимаем сцену, да, у нас диалог с главной героиней. И она стоит у окна. И казалось бы, ну ничего не происходит. Люди разговаривают, что-то выясняют, обычная сцена. Просто ты стоишь на фоне... а ты, оказывается, стоишь на фоне моря. Через окно у тебя видно вот это, и вот это — мощь. Поэтому это, конечно, всё работает на картину, на историю, на персонажей — на всё работает.

«Большая земля» — первый художественным фильм, снятый на полуострове Брюса (Приморский край). Основной съемочной локацией стал один из самых красивых маяков России и Дальнего Востока — маяк Бюссе. Невероятной красоты пейзажи Приморья наполнили фильм завораживающей и таинственной визуальной фактурой. Готические базальтовые колонны, веками сдерживающие суровый натиск ветра и волн, поражают своим масштабом и энергией.

А были моменты, когда природа срывала ваши планы, но в итоге это пошло фильму на пользу?

Ну я надеюсь... Вообще на этом практически всё и строилось: нужна была одна погода — получалась совсем другая. И потом даже мы не знали, как сойдемся, как потом смонтируем всё. Но, видимо, всё, что ни делается, как говорится, к лучшему. Поэтому как-то так: погода постоянно... Я бы даже сказал так: она не то чтобы срывала — она полностью контролировала наш процесс. И мы подстраивались под нее. То есть не она под нас — мы под нее.

Маяк — это дом, клетка или суд? Как ты ощущал этот символ, когда заходил на площадку?

Тут, наверное, сложно однозначно ответить. Ты находишься на краю земли — и впереди тебя... вот как если сравнивать: это как душа. Мы не знаем, как всё происходит после смерти, но вот как душа попадает в какое-то чистилище, распределитель — и вот там решается твоя дальнейшая группа. Так и здесь тоже: ты как бы подходишь, и с одной стороны у тебя заканчивается материк, а с другой стороны начинается вода. И когда эти две стихии соединяются, наступает переходный момент — из одного в другое. Вроде как земля закончилась, началась вода, и ты где-то на границе, на стыке. Поэтому, отвечая на вопрос, можно сказать, что маяк — это и суд, и дом, и клетка. И клетка — да. Потому что всё это так. Только ты решаешь, как смотреть на те или иные вещи. Это только в твоей голове присутствует какая-то история.

Кроме маяка еще в фильме есть кит. Как ты сам себе интерпретировал его? Или обсуждали с режиссером?

Чем прекрасен вообще образ и символ? Тем, что это какая-то многослойная вещь, в которой каждый видит то, что он хочет видеть, то, что он способен увидеть. И надо оставлять людей с этим. Мне кажется, в этом какая-то прелесть: кто-то в этом ките увидит Бога, кто-то — ангела-хранителя, кто-то увидит фатум, кто-то — еще что-то, неважно. И нельзя сказать, что ни одно из этих определений не подходит к киту. Поэтому как-то так. Для меня кит — это... знаете, как вот есть такое... ну вот природа, да. Природа-матушка. Есть человек, а есть флора, фауна, всё остальное — земля, планета. И как бы это силы: силы земли, природы — как угодно. Силы чистоты какой-то. Для меня был этот кит, по сравнению с которым ты, человек, — просто мелкая букашка, которая копошится в своих переживаниях, страданиях и тому подобных вещах.

А есть какое-то конкретное сообщение, которое кит пытается донести? Или нет?

Только Марфе.

А Марфе какое?

Судя по тому, что происходит, он ее охраняет, он ее бережет, он ее хочет как бы отодвинуть от всех ненужных ей людей. Но это вот такое прямое — что называется, лежит на поверхности. А какие-то более глубокие вещи или какие-то сложные — каждый поймет по-своему, что он хочет ей сказать.

Как тебе удавалось держать баланс между притчей и живым реализмом?

Жанр — это то, что возникает в итоге. Получается, что ты не играешь сам жанр, ты существуешь в рамках определенных предлагаемых обстоятельств персонажа и существуешь в его логике. Мы играли про людей, про их ситуацию, про их проблемы. А притча или реализм — это уже то, что в итоге получилось. Посмотрим.

Как строилась химия с героиней Насти Куимовой?

Юля Трофимова, режиссер, — молодец: она устроила нам перед началом съемочного процесса такие встречи, читки, где мы с Настей пробежались практически по всей линии и отметили какие-то поворотные моменты. Мы как бы «сговорились» с ней, еще на берегу, в Москве. Потому что когда мы приехали уже туда, сами понимаете: и погода, и условия, и всё-всё-всё. И там уже не оставалось особо много времени на какие-то проговоры. Делали то, о чем договорились. Просто ты это делаешь не в безвоздушном пространстве: у тебя есть скелет, а художники, операторы, продюсеры, которые привезли тебя на этот маяк, они это всё облепили «мясом». И вот ты, с учетом того, о чем мы говорили, сращиваешь это с пространством и реальностью, в которой тебя уже «везет» съемочная площадка.

Какая главная мысль, которую ты вынес для себя после съемок в «Большой земле»?

Есть определенное количество драматургических ситуаций: я могу ошибаться в цифре, но их ограниченное число. А мыслей и тем — их еще меньше. Поэтому в очередной раз убедился в том, что надо быть внимательным к людям, к себе. Любить себя в первую очередь, в хорошем смысле этого слова. Ведь если ты не любишь себя, ты не способен полюбить другого. Значит, надо быть внимательными и четкими, и любить себя, и облагораживать пространство вокруг себя — хотя бы на метр делать его более каким-то счастливым. Если у тебя рядом люди, то заботиться о них. И всё. То есть ничего нового, ничего сверхъестественного. Такова природа человека: мы начинаем что-то ценить, когда теряем это. И поэтому каждый раз, когда ты заходишь на подобные территории — в спектаклях, в картинах, — тебя возвращают к этому. И это прекрасно, по-моему. Вот знаете: когда человек болеет и у него температура тридцать девять, сопли, кашель — он мечтает только об одном: чтобы снизилась температура и он просто встал на ноги. Чтобы встать и спокойно пойти. И вот этой радости — что ты просто идешь и у тебя ничего не болит, — хватает ненадолго. Потому что сразу организм переключается на какие-то проблемы, которые надо решать. И этот момент опять пропущен. Ты опять перестаешь ценить то, что имеешь.

Если бы ты снимал док, то о чем бы он был?

Было бы сейчас, конечно, любопытно снять фильм про китов, которые живут и обитают возле родных наших берегов. И вообще понаблюдать, как они живут. Наши земли раньше (и сейчас тоже) — это какое-то такое мифическое существо, за которым хотелось бы понаблюдать.

Что для тебя самое главное в актерской профессии?

Любопытство.

А в родительстве?

Внимание. Внимание к детям. Потому что нам кажется, что мы что-то успеем еще сделать: «потом, потом», «сейчас, извини, я занят», «да-да-да», «не могу», «да, сейчас», «ага». То есть ты не уделяешь времени своему ребенку. Внимание — кажется, это самое главное, что может быть про родительство.

Что бы ты хотел оставить после себя?

А вот, да... Ну не буду говорить, что хочется оставить какой-то след, отпечаток в истории, какое-то наследство будущим поколениям. Это, знаете, история рассудит. Мы что-то делаем. Результат — не нам судить. Это пусть... пусть, как кинокритики, разбираются: как там, реализм ли, притча... Так же и будущие поколения — пусть разбираются с тем, что мы тут оставили.