Николай Коляда: «Кино меня забавляет — столько народу вокруг без дела бегает»
Выдающийся российский драматург, режиссер и театральный деятель умер в возрасте 68 лет.
Второго марта в возрасте 68 лет после тяжелой болезни умер российский драматург, режиссер и театральный деятель, основатель и руководитель екатеринбургского «Коляда-театра» Николай Коляда. Это интервью Николай Владимирович дал журналу «Семь Дней» накануне своей госпитализации.
«К кино я в общем-то равнодушен, но когда зовут — снимаюсь. Как-то в перерыве загримированный и в костюме бомжеватого водилы захожу в шатер, в котором наливают чай, и один мужик из группы как рявкнет: «А ну пошел отсюда!» Я вышел и сказал сам себе: «Коля, ты профессор театрального института, заслуженный деятель искусств Российской Федерации, а тебя все на три буквы посылают. На хрен тебе это кино?!» — рассказывает драматург и режиссер Николай Коляда.
— Николай Владимирович, 5 марта, к Международному женскому дню, в прокат выходит романтическая комедия «Тюльпаны». Это альманах, состоящий из пяти новелл, снятых разными режиссерами. Все истории разворачиваются на фоне праздника весны в разных городах нашей страны, в том числе и в вашем родном Екатеринбурге. Чем вам запомнились съемки в «Тюльпанах»?
— Сцены новеллы «Стеклянный потолок» с моим участием снимали два дня в екатеринбургском Доме печати. На четвертом этаже арендовали большой офис. К чему я так подробно описываю место — раньше в Доме печати размещалась типография «Уральский рабочий». И из окон офиса, в котором шли съемки, я видел свой бывший дом — дом 46 по улице Ленина. В 46-й квартире которого, кстати коммунальной, я прожил с 77-го по 83-й год, будучи артистом Свердловского академического театра драмы. Именно в тот период я и начал писать рассказы, пьесы. И относил их в газету «Уральский рабочий». А когда мне звонили из редакции и сообщали: «Завтра в газете выйдет твой рассказ», я вечером ложился на подоконник — если было лето, раскрывал окно — и наблюдал, как внизу в окнах типографии напротив бежала лента газеты. Лежал, счастливый, и думал: «Господи, это же мой рассказ сейчас печатается!» А часов в восемь утра летел в киоск и покупал штук двадцать газет.
— Как это кинематографично!
— Да! И вот прошло почти полвека. На съемках «Тюльпанов» я загримированный сижу в офисе в Доме печати и теперь уже с другой стороны смотрю на окна своей бывшей квартиры, на свое прошлое, на свою молодость…
— В «Тюльпанах» вашими партнерами стали Вячеслав Чепурченко и Юлия Топольницкая. Вы играете продюсера телеканала, а они журналистов — ваших подчиненных.
— И Юля, и Вячеслав как-то поначалу напряженно со мной общались. А потом в перерыве между дублями мы разболтались, познакомились, я узнал многое о них, они обо мне…
— Сегодня это очень популярные артисты.
— Но я ни о них, ни об их популярности ничего не знал — так вышло, что я абсолютно равнодушен к современному кино. На другой день после съемок прихожу в свой театр, рассказываю: «Я вчера с Топольницкой и Чепурченко снимался». — «Да вы что, Николай Владимирович! — с восхищением и уважением выдохнули мои артисты. — Да ведь они же звезды!» Вот так.
— Но в картине и правда звездный состав. В «Тюльпанах» снялись Гоша Куценко, Ярослав Могильников, Слава Копейкин, Варвара Щербакова, Галина Стаханова и многие другие.
— Да. Например, в новелле «Гриша» снялись Алексей Серебряков, мой дружбан, и Лена Яковлева, которая много лет играла в «Современнике» в спектакле по моей пьесе «Мурлин Мурло». А после и в спектакле «Уйди-уйди», который по своей же пьесе я ставил...
— В «Тюльпанах» почти все продюсеры и режиссер вашей новеллы — девушки. Как вам режиссеры-женщины?
— После Галины Борисовны Волчек мне не привыкать. Но Юля Лысова, режиссер новеллы «Стеклянный потолок», конечно, совсем другая. На съемках она все время смеялась, ей нравилось, что я делал. Она говорила: «Хорошо, Николай! Давайте так и снимем». Хотя я ничего не предлагал. Вот Вячеслав Чепурченко все время что-то придумывал — он-то знает, как надо работать с камерой. А я стоял в сторонке и молчал. Сюда встать? Встану. Здесь сказать? Пожалуйста. Меня ужасно забавляет кино, потому что столько народу вокруг бегает и, как мне кажется, зачастую без дела! Кто-то кому-то что-то подносит, обувь тебе чистят, ниточки с тебя убирают, суетятся. «Что вам на обед, Николай?» Я говорю: «Да что дадите». — «Нет, надо выбрать — вот меню». «Господи, — думаю, — еще и меню есть!»
— Роль в фильме «Тюльпаны» — не единственная ваша работа в кино. Первый фильм, в котором вы появились, вышел аж в 1981 году. Называется он «Ночь председателя». Главную роль играет легендарный Михаил Глузский.
— Я в то время уже работал актером в Свердловском академическом театре драмы. «Ночь председателя» снимали у нас, на Свердловской киностудии, тогда много фильмов здесь выпускалось. У меня был небольшой эпизод — помню, усы приклеивали. Конечно, личность Михаила Андреевича Глузского произвела на меня огромное впечатление, и годы спустя я сделал на Свердловском телевидении с ним передачу. После «Ночи председателя» я еще несколько раз снимался в кино в маленьких эпизодах и даже озвучивал актера Игоря Лукьянова, сыгравшего сына одного из героев фильма Ярополка Лапшина «Демидовы». Недавно пересматривал эту картину, услышал свой молодой голос и подивился…
Но серьезно к кино я никогда не относился и сниматься не хотел. Вот артисты моего «Коляда-Театра», а их у меня сорок человек, все аж трясутся от желания попасть в кино. Готовы светиться в любом барахле — только бы поехать в Москву. Ягодин, Итунин, Маковцева, Зимина… некоторые мои актеры снимаются достаточно много.
— Вы назвали Василину Маковцеву, а вы ведь с ней снимались в «Кроткой» — это вообще международный проект!
— У меня там небольшая роль бомжа, который моет бутылки у колонки… Снимали на натуре в Даугавпилсе, в райончике на окраине с одноэтажными домами. Режиссер Сергей Лозница мне говорит: «Будешь мыть бутылки в луже. А в это время мимо пройдет героиня Маковцевой и спросит: «Как пройти к тюрьме?» Я режиссера поправил: «Сергей, даже бомжи в луже бутылки не моют. Бомжи моют бутылки под колонкой». — «О, хорошо — значит, завтра будет тебе колонка». — «А где же ты ее возьмешь?» — удивляюсь. «Коля, — отвечает Сергей, — это же кино!» На следующий день прихожу на съемочную площадку, и на том самом месте, где вчера была лужа, уже стоит колонка, к ней ночью даже успели шланг с водой подвести. Начали снимать. Мою я, значит, свои бутылки, соскребаю ножом этикетки. Один дубль, второй, и тут мимо на машине проезжает кто-то из местных и, не замечая камеры с оператором, останавливается возле колонки. Водитель открывает окно и начинает с матюгами на меня орать: «Ты посмотри на этого бомжару! Чистит и чистит эти бутылки, чистит и чистит! А кто убирать за тобой будет?!» Его не смутило даже, что вчера на этом месте никакой колонки не было! Я в ответ лишь расхохотался. Но эпизод получился симпатичный. Потом этот фильм показывали на Каннском кинофестивале. Василина Маковцева поехала картину представлять. Мы ее в Екатеринбурге всем миром собирали, зато на красной дорожке она блистала в белом костюме!
— А еще вы играли водителя катафалка в картине «Петровы в гриппе».
— Тоже забавно получилось. Загримировали меня, и я сел за руль. В это время на площадке появляется Юра Колокольников — весь такой из себя звезда, как-никак в Голливуде снялся. И так пренебрежительно бросает мне: «Слышь ты, только осторожно машину веди! Артистов везешь! Понял?» — и, видимо, для пущей убедительности еще и матерком свой спич приправил. Я слышу, наш партнер Семен Серзин ему шепчет: «Это же Коляда! Коляда!» Тут Юра изменился в лице: «Николай Владимирович, добрый вечер. Извините». — «Здорово, — говорю, — Юра». Все очень смеялись!
— А Юрий же должен хорошо вас знать по «Современнику».
— Видимо, не узнал — искусство перевоплощения! В перерыве мы с ним болтали и про Голливуд, и про театр. Снимали в Подмосковье. Вот для этой съемки улицу перекрыли, чтобы я никого не задавил. Потому что «труповозка» мне досталась раздолбанная — страшно было браться за руль. В перерыве загримированный и в костюме этого бомжеватого водилы пошел я в шатер, в котором членам группы наливали чай. Захожу: «А можно мне тоже чаю?» Все на меня поворачиваются, и какой-то мужик из группы как рявкнет: «А ну пошел отсюда! Ходят тут всякие попрошайки!» Я от греха подальше вышел, встал возле этого шатра и сказал сам себе: «Коля, ты профессор театрального института, заслуженный деятель искусств Российской Федерации, а тебя все на три буквы посылают. На хрен тебе это кино?!»
— Николай Владимирович, вы окончили актерский факультет Свердловского театрального училища. Неужели не осталось актерских амбиций?
— В качестве ответа я вам сейчас расскажу историю про Галину Борисовну Волчек. Однажды я приехал в «Современник», днем что-то репетировал, а вечером был заявлен спектакль «Ревизор», который поставил Валерий Фокин. Волчек играла Анну Андреевну, а Неелова — Марью Антоновну. И вот иду я по коридору за кулисами и вижу — дверь в гримерку Волчек открыта. Галина Борисовна замечает меня, говорит: «Зайди». Причем понятно, что настроение у нее чудовищное, а ей через 15 минут на сцену выходить. И вот мажет она себя гримом и говорит: «Колька, видел ли ты артистку, которая бы так «горела желанием выскочить на сцену», как я сейчас?» Я понимаю, что она собирается с духом, будто ей на каторгу идти. Пошел я в зрительный зал, сел и думаю: «Если с таким настроением Галина Борисовна будет играть «Ревизора» — какая же это будет комедия?»
Подходит ее время, и вдруг на сцену вылетает Волчиха, как метеор, как кошка мартовская, и орет: «Уехал, уехал Антоша! Куда уехал?» И весь зал хохочет! Вот 15 минут назад она сидела как приговоренная — и тут вдруг! Это был грандиозный спектакль, и артистка Волчек — грандиозная, что уж говорить. Но не хотела она ни сниматься в кино, ни играть на сцене. Я, наверное, у нее научился этому — тоже не хочу. Мне нравится ставить спектакли и писать пьесы. Спрашиваю своих артистов: «Неужели вы каждый день хотите выходить на сцену?» — «Да, — говорят, — хотим, хотим!» Хотя в своем театре в своих спектаклях я играю три роли: Призрака отца Гамлета, короля Лира и Кису Воробьянинова. Но славы, популярности не ищу. Все это, особенно в родном городе, у меня есть в избытке и меня такая узнаваемость тяготит. Ты приходишь в магазин, протягиваешь руку к гнилой картошке, чтобы пощупать, а тебя за эту же руку и хватают: «А можно с вами селфи?» Ну не до того же совсем…
— Первую пьесу вы написали, потому что появился хороший сюжет или нужно было денег заработать?
— Была такая ситуация: в 1983 го-ду я ушел из театра и поступил в Литературный институт, учился на отделении прозы у Вячеслава Максимовича Шугаева. Но в мыслях театр меня не отпускал, и на третьем курсе я написал пьесу, она называлась «Играем в фанты». Понимаете, перестройка, все вокруг обновляется, душа куда-то рвется. Вот я и написал острую пьесу с детективным сюжетом про советскую молодежь. Тогда критиковать советские реалии стало можно. Чем-то получилось похоже на сюжет фильма «Дорогая Елена Сергеевна» Эльдара Рязанова. И, представляете, эта пьеса разлетелась по стране мгновенно. Ее единовременно поставили около ста театров России! И до сих пор ставят, даже за границей — в Австралии, например! И когда за «Игру в фанты» я получил лавину денег — авторские гонорары, подумал: «О, как хорошо!» И начал писать пьесы одну за другой.
— Вы поняли, что это золотое дно?
— Ну конечно! Я же был нищий. Абсолютно. Я тогда работал в многотиражной газете на заводе «Калининец». Помню, потерял ключи от квартиры, но даже не переживал — просто перестал запирать дверь, потому что вынести оттуда было совсем нечего. А когда у меня стали покупать пьесы, вскоре появилась собственная двухкомнатная квартира. Потом другая — уже пятикомнатная! К окончанию Литинститута в 1989 году у меня было написано штук пятнадцать пьес, их ставили по всему СССР. Но для Москвы меня открыла Галина Волчек — она первая, кто поставил мою пьесу в столице. Потом были Виктюк, Фокин, и пошло-поехало… В 2001 году в Екатеринбурге у меня появился свой частный театр, и я опять переехал в двухкомнатную квартиру, в которой сейчас и живу. Теперь опять бедный, потому что содержу театр — 80 человек сотрудников, из них 40 человек — труппа. Сегодня у нас две сцены. Но для меня материальное не важно. Главное, что мы пережили пандемию и не закрылись.
— Помните судьбоносный момент знакомства с Волчек?
— 1991 год. В то время по советским правилам за границу можно было выехать только в составе группы, например от Союза театральных деятелей. И вот пришла разнарядка в свердловское отделение союза — одно место в поездку по Сингапуру, Малайзии и Филиппинам. По тем временам эта поездка стоила 350 рублей — как сейчас, предположим, 350 тысяч. Ни у кого в нашем городе, естественно, таких денег не было. А я был богатый и рванул. Сперва приехал в Москву. Оказалось, что автобус, который повезет группу в Шереметьево, отходит от театра «Современник». И вот стою я, смущенный и потерянный, на вахте «Современника», и тут выходит Ахеджакова, которую я видел только по телевизору, — у меня глаза на лоб… Потом Виталий Вульф, еще кто-то, звезда за звездой, и все садятся в автобус. А оказалось, что только сотрудники театра «Современник» и едут, в группу не хватало всего одного или двух человек, вот и предложили провинциальным театральным деятелям.
Приезжаем в Шереметьево, выгружаемся. А там уже стоит Волчек, меня в холодный пот бросило от трепета… А она неприветливо так говорит: «Здрасте». Потом выяснилось, что все, глядя на меня, решили, что к ним в группу приставили кагэбэшника — я как раз по образу подходил. Бородатый, мрачный, неразговорчивый… А просто я их всех страшно боялся и стеснялся. Уже в поездке мы перезнакомились. Сперва задружились с Людмилой Ивановой и Натальей Каташовой. Потом с Рогволдом Суховерко, с которым нас определили в один номер. Замечательный был артист, до сих пор иногда слышу его бархатный невероятный голос. Две недели мы катались по азиатским странам — открывали для себя другой мир. Жара — страшная, хотя на календаре был январь. Ходили с выпученными глазами. Конечно, что-то по возможности прикупали. Волчек купила маленький телевизор и, когда его грузили в багаж, все причитала: «Только бы не разбили, только бы не разбили». Кстати, когда таможенники шерстили наши вещи, она говорила актерам: «Смотрите, какие у них руки! Запоминайте! В «Крутом маршруте» у надзирателей в тюрьме должны быть такие!» Уже в Москве, когда разъезжались, Галина Борисовна сказала мне: «Говорят, ты пьесы пишешь?» — «Да». — «Ну пришли мне, я посмотрю».
Вернулся я домой, запечатал свои пьесы в конверт и выслал в Москву. Но в ответ — тишина. Через полгода, в июне, приехал на сессию в Литинститут, жил в общежитии. И вдруг бежит кто-то с вахты и кричит: «Коляда, Коляда, тебя к телефону срочно». Я лечу по лестнице с шестого этажа, хватаю трубку, а там секретарь «Современника» Раиса Викторовна: «Коляда, чтобы сегодня были у Галины Борисовны!» Оказалось, что Волчек в этот день обедала со знаменитым итальянским переводчиком Норманом Моццато, он, кстати, выпускник ВГИКа, был ассистентом у Тарковского. И она спросила у него: «Над чем вы сейчас работаете?» А он ответил: «Перевожу лучшую советскую пьесу последнего десятилетия — «Рогатка». — «А кто автор?» — «Николай Коляда», — отвечает итальянец. Волчек это имя показалось знакомым… Пришла она в театр и распорядилась найти этого Коляду.
Я же бегу в «Современник», влетаю к ней в кабинет, Галина Борисовна смотрит на меня: «Ну и где твои пьесы? Я же тебе сказала прислать». Я говорю: «Так давно выслал Стародубцеву, вашему завлиту». Вызывает Стародубцева: «Где пьесы Коляды?» Он протягивает нераспечатанный конверт: «Да вот они». Там были «Мурлин Мурло», «Рогатка» и «Безнадега». Волчек прочитала пьесы, и ей они так понравились, что на следующий день она читала мои опусы вслух всей труппе. К постановке взяла «Мурлин Мурло», играли Дорошина, Яковлева, Валера Шальных, начинающий Сережа Гармаш. И спектакль продержался в репертуаре 27 лет!
— Галина Борисовна приглашала вас на репетиции?
— Я приезжал, но сидел тише воды ниже травы… Всю жизнь их боялся: и Гафта, который играл в двух спектаклях по моим пьесам, и саму Волчиху, и даже Лену Яковлеву. Хотя со мной Галина Борисовна была приветливой. Помню, подъезжает на машине к служебному входу «Современника», я стою, курю, улыбаюсь ей. Выходит, смотрит на меня многозначительно: «Ну ты чего, меня не поцелуешь даже?» Я кидаюсь к ней, обнимаю, целую. Но трепет мой никогда не уходил. В театре все ее боялись, об этом легенды ходят. Волчек к театру только подъезжает, а все уже шепчутся: «Волчиха приехала!» — и как сумасшедшие разбегаются. А Ольга Дроздова задержалась у лифта, и пришлось им вдвоем в него войти. И тогда Дроздова от волнения выдала: «Здравствуйте, Горилла Болисовна». Волчиха только с ненавистью на нее посмотрела. А я, когда немножко в «Современнике» освоился, стал привозить «начальнице» грибы. Она сперва отказывалась: «Я грибы не ем». — «Но, Галина Борисовна, это же настоящие уральские грузди!» Я ей в тарелочку положил, сметаной заправил и дал на пробу. Волчек понравилось: «О, такие грибы я ем». Галина Борисовна не ела в столовой, ей всегда в кабинет приносили. Как-то я оказался во время обеда у нее. Она поела, но в тарелке оставалось еще. Поднимает на меня глаза: «Будешь?» Я говорю: «Буду, Галина Борисовна, буду». Она толкает мне тарелку, и я с аппетитом доедаю ее обед.
— Высокие отношения.
— За Волчек доесть — о чем разговор! Конечно! Сколько мы с ней и ругались, и мирились. У меня в кабинете висит ее фотография, на которой она написала: «Коле — моему любимому драматургу». Она меня правда очень любила, и я ее боготворил. Господи, чему только она меня не научила! Всему научила.
— Расскажите, пожалуйста, про Нину Дорошину.
— В той судьбоносной поездке Нины Михайловны не было, мы познакомились на репетициях «Мурлин Мурло». Она там играла грандиозно, ужасно смешная и трагичная одновременно. Взяла для своего образа что-то от Пугачевой. Потом она мне признавалась, что Инна из этого спектакля — любимая ее роль. В последние годы с Гафтом они вдвоем играли в спектакле «Заяц. Love story» по моей пьесе «Старая зайчиха». Когда Волчек с ними репетировала, звонила мне: «Коля, набери мне для спектакля каких-нибудь ругательств безобидных, таких, чтобы можно было со сцены...» Я говорю: «Галина Борисовна, ну например: «Ах ты, пипа суринамская». Она: «Как-как? Дай я запишу. Пи-па су-ри-намская…» — и смеется. Про Дорошину Волчек все время говорила: «Нинка — гениальная артистка». Она действительно была гениальная. Мы до самой смерти с Ниной Михайловной общались, перезванивались. У Дорошиной вся жизнь сходилась на театре. Она была одержима театром, все разговоры только о нем. Месяца за два до ее ухода я предложил: «Нина Михайловна, у меня есть пьеса про двух артисток. Может быть, вы бы сыграли…» Она тогда сидела без работы. «Ой, давай, пришли мне. Как ты пришлешь?» Я говорю: «Сереже Гармашу на электронную почту отправлю, а он вам распечатает». А потом вдруг — сообщение о том, что она умерла…
— Как они с Гафтом репетировали «Зайца»? Валентин Иосифович ведь был уже болен, скован в движениях.
— Он мне звонил: «Коля, давай переделаем вот эти фразы». — «Хорошо, переделаем, Валентин Иосифович». — «А вот это можно вымарать?» — «Да, конечно». В другой раз звонит: «Слушай, а вот этот монолог длинный про ложечку, давай я тоже уберу». — «Так, стоп, Валентин Иосифович, извините, но это трогать нельзя ни в коем случае. Это главный монолог в пьесе». После премьеры за кулисами подходит: «Коля, ну как я, дурак, сам не догадался, что нельзя трогать этот монолог. Ты был прав: обязательно он должен быть!» Гафт стихи свои мне все время читал. Как увидит: «Коль, Коль, иди сюда, послушай...» После премьеры «Игры в джин» говорю ему: «Валентин Иосифович, как я за вас рад! Все вас очень хвалят». — «Коля, е-мое! Кто хвалит?! Жалеют, Коля!»
— Вы написали уникальную пьесу «Баба Шанель» для актрис пожилого возраста. Замечательная комедия, которая идет по всей стране.
— Да, на ее написание меня вдохновили мои знакомые тетушки из ансамбля «Вдохновение» Кировского общества инвалидов. Я про них в свое время, когда на телевидении работал, и передачу снял, назвал «Поющий автобус». А потом они стали уходить одна за другой. И я себе сказал: я должен сделать их бессмертными. И написал такую пьесу. Напридумывал, конечно, многое.
— Я видел потрясающе смешной спектакль Санкт-Петербургского театра имени Андрея Миронова с Татьяной Пилецкой в одной из главных ролей.
— И смех и грех. Я сам так ржал на премьере, что думал — помру. Они там слова забывают, импровизируют, фигачат не по пьесе, полная отсебятина — каша невозможная, но зал умирает от хохота. А прелестные исполнительницы главных ролей (все 70 плюс) мне потом сказали: «Вы нас извините, мы тут немножко текст перепутали». А там вообще по тексту ничего не было. Но я ответил: «Путайте, путайте. Говорите что хотите — не важно. Только вырулите к финалу каким-нибудь образом». И они виртуозно выруливают! «Бабу Шанель» поставил чуть ли не каждый второй театр России — сейчас это самая популярная моя пьеса.
— А какие спектакли по вашим пьесам сейчас идут в Москве?
— В Москве, в театре «Внутри» Олега Карлсона, сейчас идет спектакль «Это конец света» по пьесе «Мурлин Мурло» с четырьмя современными кинозвездами — Мариэттой Цигаль-Полищук, Евгенией Дмитриевой, Таисией Вилковой, Агриппиной Стекловой. Говорят, билеты раскуплены на полгода вперед. У Терезы Дуровой еще недавно шла «Баба Шанель»… Владимир Грамматиков во ВГИКе со своими выпускниками поставил дипломный спектакль по моей пьесе «В Москву — разгонять тоску» — мне понравилось. И эту же пьесу в репертуар взял Центр драматургии и режиссуры Владимира Панкова. А так по России чуть ли не каждую неделю что-то ставят. За полчаса до нашего разговора мне позвонили из Нижневартовского театра, хотят ставить мою инсценировку «Старосветских помещиков». Что ж, я счастлив, что мои произведения оказались нужны отечественному театру и служат людям. На сегодняшний день издано уже 13 томов полного собрания моих произведений, а всего планируется двадцать — не каждый писатель удостаивается такой чести при жизни.
Интересные факты
- Николай Коляда всегда любил кошек. Сегодня у него дома обитают шесть пушистых друзей. Нередко кошки фигурируют в его пьесах. А в «Коляда-Театре» живут три крысы, которые тоже появляются на сцене. Среди обитателей театрального «живого уголка» — настоящий питон, «артист» спектакля «Ричард III», два попугая, которые играют в спектакле «Кошка на раскаленной крыше», и черепаха.
- В 1993 году драматурга не пустили на премьеру спектакля по его же пьесе «Рогатка» в постановке Романа Виктюка. «Говорю на входе: «Я автор, разрешите пройти», — рассказывает Николай. — А меня посылают и отталкивают в сторону. Кругом звезды, звезды — вереницей, аж глаза слепит. Вижу, по фойе бежит Виктюк в красивом пиджаке. Я ему кричу: «Роман Григорьевич, Роман Григорьевич!..» А он, не поворачивая головы: «Ах, отстаньте, русские!» — и исчезает. И меня не пустили! Но я потом пробрался в театр через служебный вход и смотрел спектакль из осветительской будки».