Искусствовед Екатерина Шелухина: «Эксперт должен работать там, где может быть максимально полезен»

В 2025 году Екатерина Шелухина вошла в шорт-лист Премии музыкальных критиков «Диапазон» и получила особый приз от Союза композиторов России за статью «Невозможность остановки», посвященную российской премьере Скрипичного концерта Бернда Алоиса Циммермана в Московской филармонии.

— Екатерина Николаевна, давайте начнем с истоков: почему вы стали заниматься музыкальной критикой?

— Знаете, у критики репутация сложная. Если хотят кого-то поругать, часто говорят: «Что с него взять, он же критик». И публика относится к этой профессии настороженно, потому что критики представляют для нее определенную угрозу. Вообразите: у человека есть сокровище. Он приходит в театр, кино, галерею — и ему что-то нравится. Он искренне радуется тому, что видит или слышит. И тут появляется критик и начинает объяснять, что все это не так уж хорошо. Он объясняет это, вооруженный терминами, знаниями, опытом, — и тем самым как будто похищает у зрителя то, что было ему дорого. То же самое с артистами, художниками, композиторами — они тоже чувствуют себя под прицелом. Поэтому отношение к критике всегда было и останется неоднозначным.

Чтобы заниматься этим по-настоящему, нужно истинное призвание — такое же редкое, как в любой художественной сфере. Настоящих критиков так же мало, как настоящих художников. Но если художники все-таки в центре внимания, если их анализируют хотя бы те же критики, то критиков не анализирует никто. Нет тех, кто исследовал бы критику как явление, кто смотрел бы на нее со стороны и пытался понять ее природу. Поэтому ваша работа, как и всякая попытка рефлексии над критическим жанром, — это чрезвычайно важная вещь. Таких попыток мало, они единичны, но тем нужнее.

Вспоминаются слова Габриэля Гарсиа Маркеса. Он говорил, что мы занимаемся литературой по несчастью — потому что просто не можем заниматься чем-то другим. Мне кажется, это очень точная формулировка для любого настоящего призвания. Человек, который занимается чем-то не просто профессионально, а по внутренней необходимости, часто ни к чему другому не приспособлен. Это для него единственно возможная сфера и канал коммуникации. Говорят: критик не может на том же уровне, что художник, играть на рояле или писать картины. И это правильно! Если бы мы могли делать это прекрасно, то напрямую выражали бы себя через творчество, через непосредственное создание произведений искусства. Но наш способ общения с миром — другой. Мы занимаемся интерпретацией интерпретации.

— Это очень красивое определение — критика как интерпретация интерпретации, как диалог с искусством. А когда вы сами впервые почувствовали, что этот диалог — ваш, что вам есть что сказать и чем поделиться?

— Отвечу словами Рихарда Штрауса, который говорил примерно следующее: мы профаны во всем, что не освоили к четырнадцати годам. В этом возрасте уже оформляется то, к чему душа на самом деле стремится, — первичная предрасположенность, первичный талант. Дальше мы углубляемся, расширяемся, корректируем свои оценки, но ядро личности складывается именно тогда. И вот лучшее, наиболее естественное, что было во мне к четырнадцати годам, — это желание и возможность говорить об искусстве в целом и о музыке в частности.

Поворотным событием стала встреча с творчеством сэра Джорджа Шолти, о котором я потом написала небольшую книжечку. Этот выдающийся музыкант еврейско-венгерского происхождения возглавлял Ковент-Гарден, Чикагский симфонический оркестр, участвовал в просветительских сериалах. Вот когда я увидела его в одном из таких циклов телепередач (их показывали по Первому каналу под названием «Симфонические тайны»), меня поразило неотразимое умение разбираться в тончайших деталях мастерства и при этом доходчиво, ярко доносить их до других, вербализовать сложнейшие вещи. Это потрясло меня тогда, в тринадцать-четырнадцать лет. Возможно, именно это стало поворотным пунктом — желание заниматься музыкой, но заниматься в ключе рассуждения, перевода, объяснения.

А это очень трудная задача. Восприятие искусства — это беспонятийное познание мира, и в этом его сила. Мы мыслим понятиями, язык дает нам такую возможность, но эстетическая сфера позволяет познавать действительность образно, не переводя в конкретные словесные формулы. Трудность критики в том, что этот беспонятийный опыт, первичный аффект от соприкосновения с искусством, нужно перевести в слова. Весь интерес и вся трудность задачи — именно в этом. Если у тебя есть предрасположенность, если есть критический темперамент — не желание себя показать или навязать свою точку зрения, а искреннее желание высказаться, поделиться увиденной красотой, сделать ее видимой для других, — тогда это становится настоящим призванием. Вот что важно.

— Если возвращаться к тому, зачем вообще нужна критика, как бы вы сформулировали ее предназначение?

— Некоторым кажется, что весь смысл критической деятельности в спорах критиков между собой: один защищает одни эстетические идеалы, другой — другие. Коллеги начинают спорить, биться, рубиться. Так и есть. Но это форма риторического высказывания, она не есть суть критики. Инструмент критика, на мой взгляд — и я абсолютно в это верю, — это выбор в пользу чего-то. На этом строится вся наша культура: мы выбираем, куда пойти, что прочитать, с кем встретиться. Это начало критического поведения. Я выбираю в пользу чего-то или отрешаюсь от чего-то. И сделав этот выбор, я пытаюсь выразить его так, чтобы взять кого-то за руку и повести за собой. Сказать: «Посмотри, как это здорово, давай вместе полюбуемся» или: «Не ходи туда, это не принесет радости».

— То есть критика для вас — это прежде всего навигация, способ помочь читателю сориентироваться?

— Если говорить упрощенно, то продуктивная критика начинается именно с этого, а продолжается тем, чтобы емко, точно и доступно охарактеризовать предмет — не просто поругать или похвалить.

Моя первая лекция по художественной критике на факультете искусств МГУ начинается с того, что я предлагаю ряд словарных дефиниций — от XVII века до классического Ожегова. В старых словарях на первом месте слово «критиковать» прежде всего соотносится со значением разбирать, анализировать. А «критиковать» в смысле ругать — уже во вторую или третью очередь. В XX веке в словаре Ожегова вы увидите: критиковать — значит ругать. Это первое определение. И оно закрепилось в нашем сознании. Но это неверно.

Задача критика, если он осознает свою ответственность перед культурой, складывается из трех вещей. Во-первых, выбрать то, что может войти в хранимую память людей. Во-вторых, попытаться вербализовать тот невербализуемый опыт, тот самый аффект от восприятия искусства. И в-третьих, вербализуя, не думать только о том, хорошо или плохо, нравится или нет. Оценка в результате получится сама собой, и она может быть правильной или ошибочной. Критики ошибаются, это естественно. Кстати, запоминаются именно ошибки, поэтому и создается видимость, что критика ошибается всегда. Конечно, это не так. Просто верные оценки скромно остаются в тени художников, а промахи превращаются в прецеденты и сами входят в культуру как особого рода курьезы. Но и в этом нет большой беды. История потом твою ошибку опровергнет. Но то, как ты охарактеризовал предмет, позволяет другим оттолкнуться от этого описания, разглядеть произведение, всмотреться — и, возможно, не согласиться, но уже имея точку опоры. Из этих трех составляющих — отбора, словесного воплощения и характеристики — и складывается критика.

— А как сложился ваш собственный путь в профессии?

— Если говорить биографически: я окончила Гнесинку как скрипачка. Хочу подчеркнуть, что профессиональную основу дает именно училище. Это фундамент всего — и теоретических дисциплин, и практических. Консерватория, Институт имени Гнесиных — они уже шлифуют, дают новый масштаб, помогают «встать на крыло». Но основы профессии — это училище. Им я очень дорожу. Это было время расцвета. У нас преподавали такие педагоги, как Александр Соломонович Бендицкий, замечательный виолончелист, фронтовик, которому тогда было за восемьдесят. Даже если мы не занимались с ним непосредственно, само присутствие такой личности создавало живую связь с предыдущими поколениями. Среди моих педагогов были те, кто учился у самой Елены Фабиановны Гнесиной. Кстати, известный критик, историк фортепианного искусства Андрей Фёдорович Хитрук тоже тогда преподавал. Проходили творческие встречи, мастер-классы. Особенно памятные — с Ириной Константиновной Архиповой, Эдуардом Давидовичем Грачом, Виктором Карповичем Мержановым... «Виртуозы Москвы» и Владимир Спиваков репетировали у нас... В общем, это была особая атмосфера!

А дальше — родной мне факультет искусств МГУ, который дал другую возможность: выразить то, что я чувствовала и знала как человек, который по-настоящему любит музыку. Курсы по истории и теории изобразительного искусства, балета, театра, семиотике, психологии искусства, риторике — все это необходимо, потому что критик не может замыкаться в своей сфере. Чтобы найти точное определение, яркий эпитет, метафору, он должен быть эрудированным в искусстве вообще. У него должны быть дальние ассоциации, способность сопоставлять и сравнивать. И это делает критику одним из самых трудных жанров.

— Существует расхожее мнение, что критиковать легко, а делать — трудно. Что вы думаете об этом стереотипе?

— Это неправда. Мы уже касались этой темы, но я хочу еще раз подчеркнуть. Если заниматься критикой как призванием, по-настоящему, то ничего сложнее нет. Нужно совершенствоваться всю жизнь: обладать профессиональными познаниями в своей области и широчайшим охватом явлений в искусстве. Быть насмотренным, наслушанным, посещать музеи и спектакли, читать литературу, формируя «просвещенный вкус», — и при этом владеть словом. Нужно обладать ярким литературным стилем, хорошо писать. А для этого — знать историю литературы, иметь хотя бы начатки писательского дарования. Или талант устного высказывания — бывают люди устной культуры. Вот это сочетание качеств с непрекращающимся самосовершенствованием делает критику одним из самых штучных, труднодоступных — но при этом увлекательных жанров. Это призвание всей жизни.

Я абсолютно убеждена: не только создавать искусство, но и воспринимать его — такая же цель жизни. Они равноценны. Чтобы воспринимать, нужно до искусства дорасти, нужно себя внутри постоянно формировать. Ведь это ли не цель — воспринимать великую музыку великого Баха? Создание и восприятие великого произведения, с моей точки зрения, почти равноценны по сложности. Особенно сегодня, в эпоху популярной музыки и массовых жанров.

— Как вы уже упомянули, сам феномен музыкальной критики трансформировался со временем. Как вы можете охарактеризовать положение музыкальной критики сегодня? С какими вызовами она сталкивается и что ждет ее в будущем?

— Это важный вопрос, потому что ситуация в России и в мире, на мой взгляд, разная. Лет десять-двенадцать назад критики очень испугались нашествия интернета — и, в общем-то, справедливо. Но если вспомнить нашего выдающегося филолога, востоковеда, культуролога Юрия Владимировича Рождественского, то он говорил, что мир развивается благодаря изменению коммуникации, смене фактур речи. Новые технологии создают новые условия — и это естественно.

Главное, что важно понимать: культура развивается слоисто. Новая страта нарастает над старой, но та, что уже образовалась, не может быть уничтожена. Она трансформируется, но остается. Поэтому интернет не способен уничтожить классические форматы. Я писала об этом в статье о премии «Диапазон», которая как раз поддержала разные страты: книгу, журнальную статью, подкаст, телепередачу. Будущее нашей критики и журналистики — в том, чтобы не забывать сложившиеся форматы и не относиться к новым технологиям как к непреодолимому злу. Это просто новые инструменты, которые перестраивают общение. Ничего не уйдет окончательно.

Мне кажется, наша критика сегодня в лучшем положении, чем зарубежная, потому что лучше понимает изменившиеся условия. Я полностью согласна с главным редактором «Музыкальной жизни» Евгенией Кривицкой: критика сегодня должна быть уважительной, не столь жесткой. Сейчас информационная среда такова, что резкие комментарии работают как черный пиар. Если я напишу, что артист — мошенник, он сам же это опубликует у себя на странице и получит дополнительную рекламу. В эпоху соцсетей это работает именно так. Раньше, в эпоху классических СМИ, критики могли позволить себе более резкие высказывания — не всегда оправданно, но это было иначе.

Я не призываю держать себя за руки и всего бояться. Но придерживаться определенной эстетической линии, в хорошем смысле продвигать то, что ты считаешь достойным уважения, — гораздо важнее, чем вступать в полемику ради полемики или эпатировать читателей заранее рассчитанной на эффект руганью. Все знают, что «припечатать» легче, чем с толком похвалить — так, чтобы это было аргументированное суждение, а не пустые назойливые восторги.

— Музыкально-критическое сообщество довольно тесное. А есть ли среди коллег те, чья позиция или стиль вам особенно близки?

— Мы следим за текстами друг друга, но увидеться вживую удается не всегда. Недавно созданная Ассоциация музыкальных журналистов, критиков и музыковедов дала такую возможность — встретиться, поговорить. А премия «Диапазон» позволила увидеть уже, так сказать, флагманов жанра.

Но для меня еще важнее встречи с критиками старшего поколения. Недавно ушел Иосиф Генрихович Райскин — ему было 90, один из корифеев петербуржской критики. Это критик особого типа, представитель той публики, которой сейчас почти нет. Райскин был инженером, не музыкантом, но писал о музыке, потому что жил ею. Он понимал, для кого пишет.

Андрей Андреевич Золотов, вице-президент Академии художеств, тоже не имеет консерваторского образования, но он представитель той просвещенной аудитории, что ходила на лучшие концерты, стояла в очередях за билетами, бывала на репетициях. Люди этого поколения могли не иметь академического образования, но не мыслили жизни без искусства.

Мне очень повезло, что среди моих педагогов в Московском университете был блестящий арт-критик и меломан Андрей Алексеевич Ковалёв, к сожалению, ушедший из жизни. С благодарностью вспоминаю курс по истории театральной критики, который вела Ирина Николаевна Губанова (сейчас она преподает в ГИТИСе). Может быть, поэтому мне интересна не только музыкальная критика, а критика вообще. Я могу не соглашаться с позицией, общей «идеологией» автора, но не оценить того, как он пишет, я не могу. Например, из мастеров старшего поколения сердечно мне ближе Владимир Яковлевич Лакшин, но я зачитываюсь и статьями его антипода Вадима Моисеевича Гаевского. Учусь у обоих. Недавно открыла для себя тексты молодого литературного критика Кирилла Ямщикова. Он чувствует слово, а я на это сразу отзываюсь.

— В своей статье «Широкий диапазон» в журнале «Музыкальная жизнь» вы пишете следующее: «Нет ничего губительней для нас, чем вящая серьезность и чванливый снобизм». Как вы понимаете эту фразу? Распространен ли «чванливый снобизм» в современной музыкальной журналистике?

— Думаю, в меньшей степени. К счастью! Критика сегодня во многом потеряла свои позиции в смысле влияния на художественные процессы. Я часто вспоминаю и цитирую Йоахима Кайзера, выдающегося немецкого критика. Известен случай, когда он раскритиковал пьесу Ионеско, и тот переделал третий акт после этой рецензии. Или история с Вэном Клайберном. Легендарный пианист, победитель первого конкурса Чайковского, которого у нас очень полюбили и называли Ванечкой. Но, как говорил крупный представитель петербуржской критики Леонид Гаккель, спустя годы Клайберн, казалось, забыл, с какой стороны вообще нужно подходить к роялю. Яркий взлет сменился падением. В Мюнхене он играл небрежно, а немецкая карьера для классического музыканта принципиально важна. Йоахим Кайзер написал жесткую статью о том выступлении — и Клайберна просто перестали приглашать в Германию.

Еще в 90-е ведущие критики участвовали в распределении ангажементов. Слово оперного критика, даже непубличное, могло повлиять на судьбу певца. Сегодня критика отдалилась от этого. И это одновременно и хорошо, и плохо. Нам, конечно, хочется большего влияния, но потеря влиятельности, по моему глубокому убеждению, может сделать критику чище. Она, вместо собственных эгоистических интересов, может сосредоточиться на том, чтобы способствовать созиданию культуры.

Все плохое в критике связано с тем, что критик берет на себя роль всезнающего арбитра, судьи, вмешивающегося в судьбы артистов. Сегодня это уже невозможно — информационное поле изменилось. Степень влиятельности критики, повторюсь, значительно снизилась. Но это же может стать очищающим воздухом — движением к большей честности. Мы не зарабатываем на этом больших денег, не продвигаем себя. Остается только дело совести: не писать заведомо лестных отзывов, не врать. И не возноситься. Гордыня — мать грехов, и в профессии тоже. Снижение статуса может сделать критику более честной и чистой, вернуть ее к настоящему делу: серьезному культурному отбору, а не самопрезентации.

Я убеждена: нужно писать лишь в том случае, когда просто невозможно не высказаться по тем или иным причинам. На мой взгляд, только так. В конце концов, можно писать для себя или для небольшого числа читателей (вспомните исторический пример «Салонов» Дидро). Но без серьезной необходимости умножать информационный шум — это разновидность вандализма. Умение молчать сегодня еще важнее, чем способность говорить.

— Фактически первой крупной премией для музыкальных критиков в современной России стала премия «Резонанс», истоки которой лежат в факультете свободных искусств и наук СПбГУ. В своей публикации вы также упоминаете, что вам доводилось получать премию «Резонанс».

— Да, было очень неожиданно. За эссе памяти Йоахима Кайзера.

— Как вы можете описать данный конкурс? Что в нем было хорошее, а что стоило бы исправить, если бы премия была актуальной сегодня?

— Он был принципиально другим, непохожим на «Диапазон». Прежде всего, он ориентировался на молодых критиков — до 35 лет. Его историческая задача заключалась в том, чтобы выявить и поддержать новое поколение. Критика 90-х — начала нулевых была ярким явлением: ершистая, задорная, в духе «Перемен требуют наши сердца». А потом начались сами перемены. Страна менялась, общественный запрос менялся, и понадобился толчок, чтобы сказать: у нас есть люди младше 35, они пишут, обратите на них внимание. «Резонанс» этот толчок дал. Молодые заявили о себе: «Мы есть, мы приходим на смену». Это очень важная историческая роль.

Кроме того, премия активно привлекала новые форматы — была отдельная номинация для СМИ, включая телеграм-каналы. Здесь важна была не столько культурно-созидающая роль, сколько само внимание к новым площадкам. При этом «Резонанс» не терял связь с традицией: отдельно вручался специальный приз мэтрам. В разные годы его получали Вадим Моисеевич Гаевский, Алексей Васильевич Парин — люди, на которых мы ориентировались.

И вот это соединение — мастера старшего поколения и молодые авторы до 35 лет — создавало живую преемственность. Мне кажется, именно в этом и заключалась историческая роль «Резонанса»: он не просто поддерживал молодых, а выстраивал диалог поколений, показывал, что критика — это живой и непрерывный процесс.

— А вы бы что-то изменили, если бы премия была актуальна сегодня?

— Думаю, она не зря завершилась. Общество меняется динамично, и «Резонанс» свою историческую миссию выполнил. На смену должно было прийти что-то новое — и пришел «Диапазон», с другим взглядом, другими критериями.

— Как вы узнали о премии «Диапазон»?

— Из новостей, из сообщений в СМИ — просто увидела информацию. Меня специально никто не приглашал. Я вспомнила, что за последний год у меня есть несколько подходящих статей, и решила попробовать.

Важно подчеркнуть — это говорит в пользу объективности премии — ни мне, ни моим коллегам не звонили и не говорили: «Пришлите, поддержите». Мы просто увидели объявление и откликнулись. Я отправила заявку без особых ожиданий: как будет, так будет. Моя мотивация была скорее в том, чтобы поддержать проект ассоциации, членом которой я являюсь. Мне было важно не столько получить награду, сколько самим участием поддержать новое начинание.

— За свою публикацию вы получили отдельный приз — участие в программе «Музыковед-резидент», в рамках которой вы были определены в Тульскую областную филармонию. Можете описать данную программу? Какое впечатление у вас оставила филармония, успели ли вы погрузиться в ее деятельность?

— С филармонией я уже была знакома. До «Диапазона» написала статью о гастролях их симфонического оркестра в Большом зале консерватории и о перспективах развития коллектива. Думаю, это обстоятельство повлияло на решение отправить меня именно в Тулу. Я вообще убеждена: важен принцип комфортной среды. Эксперт должен работать там, где может быть максимально полезен, а не пытаться объять необъятное.

Для меня Тульская филармония — это именно такая среда. Во многом благодаря Юрию Ивановичу Симонову, патриарху нашего дирижерского искусства, художественному руководителю АСО Московской филармонии, который много работает с Тульским филармоническим симфоническим оркестром, безвозмездно помогает региональному коллективу встать на ноги. Такой энтузиазм не может не впечатлять. Сейчас к юбилею Юрия Ивановича мы готовим большой двухтомник. Один том — его воспоминания, статьи, интервью. Второй — о нем: коллеги, друзья, рецензии (и не только хвалебные, чтобы взгляд был объективным). Планируем презентовать книгу в Туле осенью. Кроме этого, намечен паблик-ток и просветительский лекторий о том, как слушать и «смотреть» музыку. И, конечно, буду писать о самых значимых событиях филармонии.

— Как вы считаете, насколько важный вклад получение премии «Диапазон» вносит в карьеру музыкального критика?

— Если говорить о карьере, об отношениях с издательствами и редакциями, то в мою жизнь большой вклад внес не столько «Диапазон», сколько «Резонанс». Меня заметили именно после него. Хотя я уже писала и для Belcanto, и для «Музыкальной жизни», но именно тогда Пётр Поспелов, будучи шеф-редактором издательства «Композитор», написал в соцсетях: «Добро пожаловать, новые победители, в журнал «Музыкальная жизнь». А Евгения Кривицкая добавила: «Екатерина — наш давний автор». И в этот момент возникло ощущение, что тебя действительно видят, ты становишься интересен редакции. После этого были важные статьи о конкурсе Чайковского, новые предложения. «Резонанс» сработал как стартовый механизм. А «Диапазон», мне кажется, работает иначе. Он скорее подтверждает уже достигнутое. Это не начало пути, а знак того, что ты выходишь на новый уровень в профессии.

— При этом в числе лауреатов оказались и студенты, которые впервые представили свои работы и получили награды.

— Да, и, мне кажется, в этом нет никакой проблемы. Наоборот, в этом смысл гибкой системы специальных призов. Кому-то нужно издание книги, кому-то — сотрудничество с филармонией, кому-то — стажировка или просто знак признания. Это не столько соревнование, сколько возможность каждому получить то, что нужно именно ему. Для студентов — подтверждение перспективности, для состоявшихся авторов — признание статуса, для кого-то — укрепление профессиональных связей. Для меня лично это счастье — возможность рассказать о людях и событиях, которые хочется поддержать.

Прелесть «Диапазона» в его названии — это действительно широкий диапазон. Он соединяет классическое, уже зарекомендовавшее себя, с новым, прорывным, актуальным. И в этом его право на существование: премия не уравнивает мэтров и новичков в единой конкурентной гонке, а дает каждому возможность быть увиденным. Это не столько соревнование, сколько фестиваль критики. Здесь можно дать каждому равно, но по-разному — то, что нужно именно ему в данный момент.

— Станем наблюдать, как будет развиваться премия. Что, на ваш взгляд, ее ждет в будущем?

— Думаю, организаторы что-то придумают. Возможно, имеет смысл проводить ее не каждый год, а раз в два-три года. Во-первых, так она дольше просуществует, меньше риск «выдохнуться». Во-вторых, нужно дать время тем, кто себя проявил: студентам, получившим гранты и приглашения на «Журналистские читки», — они должны подрасти, набраться опыта, измениться.

Моя личная задача — научиться писать так, как я хочу, но пока не умею. Добиться большей выразительности и естественности в языке, настоящего литературного мастерства, глубины познания предмета. Я свои слабости и штампы, промахи и наивную тяжеловесность ранних текстов отлично вижу. Все развивается, и вопрос в том, как развиваемся мы. Мир меняется стремительно. Сейчас главный вызов — даже не соцсети, а искусственный интеллект. Уже известны случаи, когда романы, представленные на престижные литературные премии, написаны с помощью ИИ. Это получило официальный статус. Что дальше?

На мой взгляд, задача премии — держаться классического принципа поддержки всех форматов, показывать слоистость культуры: новое изменяет ситуацию, но старое остается фундаментом. Нужно поддерживать и книгу, и радио, и телевидение, но при этом отвечать на вызовы современности. А это сложно, потому что рефлексия требует дистанции, а времени на осмысление почти нет.

С соцсетями мы более-менее разобрались. Но искусственный интеллект и эксперименты с передачей мыслей на устройства — это уже совсем другой уровень. Поражающие возможности, но и опасность. Потому что создание текста — это физический труд. Маркес называл это «столярной работой». Пришвин, совершенно далекий от Маркеса, писал очень похоже: «Я знаю, что делаю, когда пишу: я сверлю». И Стравинский говорил, что, если бы его лишили самого процесса создания музыки и удовольствия от него, он бы почувствовал себя обманутым. В этом физическом усилии заключен большой смысл. И вот вопрос: что будет, когда процесс исчезнет? Сумеют ли критики сохранить этот принцип — поддержки живого, человеческого, выстраданного?

— В эпоху популярности жанров поп, рэп и его аналогов насколько остается популярной классическая музыка и ее современные итерации? Как вы считаете, в какую сторону изменится эта ситуация в будущем?

— Был такой американский философ Мортимер Адлер, автор бестселлера «Как читать книги». Он говорил: чем совершеннее произведение, тем меньшему количеству людей оно будет нравиться. А чем менее совершенно — тем большему. Почему? Потому что для восприятия совершенного произведения нужна тонкая настройка, нужен труд создания себя. Прекрасное произведение выражает совершенный идеал — приблизиться к нему может только тот, кто сам к этому готов.

Нужна предрасположенность, определенный талант. И труд. Самый дорогой ресурс в нашей жизни — это внимание. Мы распределяем его по множеству точек. Чтобы сосредоточиться на «Страстях по Матфею» Баха, нужно это внимание собрать, нужно внутренне подготовиться. Не каждый готов тратить на это время, труд души, совершенствоваться. В этом смысле любое высокое искусство — будь то живопись или классическая музыка — будет элитарным. Не надо этого бояться.

Это не значит, что популярная музыка плоха сама по себе. Она доставляет радость, желанна для многих. Она популярна потому, что использует знакомые формулы, знакомые мелодические и гармонические обороты. Это как набор отмычек от сердец: мы любим то, что знаем. В музыке очень важна эта радость узнавания. Чтобы понимать Баха, нужно время. А поп-музыка говорит на языке, который уже у нас в крови. На него легко отзывается сердце, хочется танцевать, радоваться. Каждому свое. Дело не в жанрах, а в профессиональном уровне их создателей. Но классическая музыка от этого не исчезнет.

— В чем вы видите главную задачу критика?

— Наша задача — открывать людям то, что достойно внимания. Как сказал тот же Кайзер: «Помочь нам, бедным жителям Земли, справиться с бременем бытия». Смысл искусства — в утешении, потому что жизнь трудна. Искусство — это гармония, правильное понимание отношений между людьми. Когда мы воспринимаем высокое искусство и пропитываемся основой гармонии — мерой, пропорцией, числом, как говорили древние, — мы становимся немного другими. Все равно несовершенными, все равно плохими. Но все-таки…

Кто-то сказал однажды: мы знаем мир, где есть искусство, — несовершенный мир, но мы не знаем мира, где искусства нет вообще. Может быть, там мы уже давно уничтожили бы друг друга. Искусство — это сдерживающий фактор, который тормозит наш разрушительный бег. Мы, в общем-то, злые существа. Мы скорее уничтожим друг друга, чем поддержим. Искусство же позволяет это задержать. Дает утешение.

И в этом тоже задача критики: находить лучшее и предлагать людям. Пусть из ста тысяч откликнутся пятеро. Это капли в море. Но море перестает быть таким соленым, если в нем есть пять капель пресной воды…




Беседовала Диана Мкртчян.

Фото из личного архива Екатерины Шелухиной.