«Попытка понять великих всегда связана с открытием»: Кончаловский вернул «Чайку» к жизни
В новой постановке режиссера чеховская пьеса звучит не как хрестоматийная классика, а как история о людях с их уязвимостью, тщеславием, надеждами и внутренними поражениями.
В Театре Моссовета — премьера, о которой будут спорить. Андрей Кончаловский представил новую «Чайку» и вместо привычной трагической интонации предложил зрителю почти дерзкое прочтение: это не драма, а горькая, живая, иногда даже ироничная комедия.
Именно этого, по словам режиссёра, хотел Антон Чехов, и именно это он пытается вернуть на сцену.
«Попытка понять великих всегда связана с открытием. Всегда заново открываются Бах, Чайковский или Чехов. Если открытие происходит, то автор оживает и предстает перед зрителем трепещущий и живой. Это главная цель — попытаться вернуть Чехова к жизни», — говорит Кончаловский.
Эта «Чайка» действительно про жизнь, не возвышенную и театральную, а неловкую, болезненную, узнаваемую. Здесь каждый герой — главный. Каждый со своей «неудачной жизнью», как будто вырванной из сегодняшнего дня.
Особое внимание — к актерским работам. Юлия Высоцкая в роли Аркадиной — не просто сильная, а неожиданная: резкая, уязвимая, почти пугающе живая. И, пожалуй, именно она становится центром этой истории. Это отмечают и зрители. На премьеру пришли не просто «отметиться», а посмотреть и, кажется, не зря.
«Очень классная актерская игра, невероятная, очень неожиданная Юлия Высоцкая, которую я каждый раз раскрываю с новых сторон. Мне кажется, что настоящее искусство должно оставлять после себя много-много размышлений — это тот самый спектакль. Спасибо за лучшую «Чайку»!» — поделилась впечатлением Пелагея.
Кончаловский не впервые возвращается к этой пьесе, но именно сейчас его «Чайка» звучит особенно точно. Возможно, потому что за двадцать лет изменились не только актеры, но и взгляд на саму историю. Когда-то Алексей Гришин играл Треплева, сегодня — Тригорина. И в этом переходе — ощущение времени, прожитого внутри материала.
Критики уже называют постановку «драмеди» — редкий для Чехова жанровый сдвиг, который, тем не менее, кажется органичным.
«Андрей Сергеевич не стал делать из „Чайки« драму… У него это все-таки горькая комедия — как и завещал Чехов», — отмечает Мария Лемешева.
Но, возможно, главное в этой премьере — ощущение, что «Чайка» снова перестала быть музейным текстом. Она дышит, спорит, задевает. И, как ни странно, становится ближе.