Начало их романа походило на сказку. Мудрый, повидавший на своём веку многое мужчина, который даже не думает принимать близко к сердцу взгляды молоденькой девушки. И девушка, которая умудряется убедить его в серьёзности своих чувств, написав повесть об их пока несостоявшейся любви.

Софья Берс была, почти как в сказке, одной из трёх дочерей врача Московской дворцовой конторы. Девочек баловали. Они получали лучшее воспитание и образование, которое вообще было возможно для девушки в то время. Софья Берс писала недурные рассказы, имела диплом, позволяющий ей преподавать на дому, и внешне была очень мила. Никто предположить не мог, что, выйдя замуж за представителя уважаемого дворянского рода, она немедленно окажется на положении прислуги. И это не фигура речи.

Первым делом, привезя в дом молодую жену, он уволил управляющего. Теперь жена должна была следить за поместьем, вести бухгалтерию, готовить продукты, идущие на кухню, и заменять повара, когда он напивался пьян. А перед сном (и обычно после вечернего выполнения, извините, супружеских обязанностей) она садилась работать секретарём - переписывала разборчивым почерком написанное Толстым за день. А на следующий день переписывала то же самое плюс новую порцию снова. Толстой не имел обыкновения давать тексту вылёживаться и отдавать на переписку исправленное, а вносил исправления вдруг, по одному - по два, и каждый вариант Софья должна была записать.

Софья Андреевна со старшими детьми.

Никакой оплаты или благодарности, даже в виде покупки пресловутых нарядов в подарок, за её самоотверженность не предполагалось. Софья исполняла обязанности нескольких разных слуг, притом ещё рожая и ухаживая за детьми. После шестого ребёнка врачи предупредили: организм матери так изношен, что младенцы будут рождаться мёртвыми или погибать в очень раннем возрасте. Ей рекомендовали подождать со следующей беременностью.

В ответ на это известие Толстой сказал матери своих пятерых (выживших) детей, бессменному секретарю, управляющему и бухгалтеру: “Если ты больше не будешь рожать, зачем ты мне вообще нужна?” В результате Толстая вынашивала детей, чтобы смотреть потом, как они умирают: двое потерянных во младенчестве, один выкидыш, и всё это друг за другом. Сам Толстой, кстати, терпеть не мог маленьких детей вблизи, никогда не обнимал и не целовал, предпочитал любоваться издали, как картинкой.

До самой смерти Софья Андреевна старалась угодить своему мужу.

В смертях детей Льва Николаевича не только всё устраивало - он был доволен. Дело в том, что Толстой в жизни очень любил переживать сочувствие, жалость к кому-нибудь страдающему. Софья Андреевна писала в дневнике, что, когда она весела, общается с людьми, расцветает, муж делается мрачен. Когда же ей тяжело, он, напротив, становится мил, заботлив и счастлив. Непонятно, отдавал ли Толстой себе отчёт в своих чувствах, но наивысшее блаженство для него было смотреть, как кто-то умирает. Это видно из его дневников.

Однажды Софья Андреевна серьёзно заболела. Чтобы выжить, ей требовалась хирургическая операция: удаление гнойной кисты. Иначе её ждала не просто смерть, а смерть мучительная. Был вызван доктор. Он поговорил с Толстым, и реакция писателя его неприятно поразила. Сначала Толстой ответил решительным отказом и только под давлением близких и врача сказал, мол, делайте, что хотите. Операция прошла успешно, Софья Андреевна выжила.

Софья Андреевна вырастила детей своими силами, Лев Николаевич предпочитал читать им морали.

Дочь Толстых, Александра, вспоминала, что до приезда врача отец с упоением наблюдал за болезнью матери, ловя все её мучительные вздохи и умиляясь тому, как стойко она встречает смерть. Операция буквально лишила его этого удовольствия. Чтобы Лев Николаевич почувствовал всю серьёзность положения, врачи показали ему вырезанную опухоль размером с детскую голову. Писатель взглянул на неё равнодушна. Он был разочарован, по определению дочери - чувствовал себя обманутым.

Однако вскоре ему удалось насладиться зрелищем чужой смерти сполна. Через два месяца сгорела от пневмонии дочь Мария. Отец опять ловил каждый её вздох, наблюдал за процессом умирания очень внимательно, словно упиваясь им. То же странное упивание, восторг от собственного умиления при виде умирающего родного человека виден в его записях о смерти сына Вани.

О болезни жены Толстой писал потом так: “Смотрел я все время на нее, как она умирала: удивительно спокойно. Для меня — она была раскрывающимся перед моим раскрыванием существо. Я следил за его раскрыванием, и оно радостно было мне.” Удивительным образом он описывает чужую смерть точно так же, как маньяк-убийца из фильма “Красный дракон” (для создания образа которого, говорят, автор книги и сценаристы изучали психологию реальных маньяков). Можно только порадоваться тому, что Толстой терпеливо ждал чужих страданий, а не пытался мучить людей сам. Ну, если не считать жестоких требований к жене.

После того, как дочь Мария уже умерла, он даже толком не простился с телом, полностью утратив интерес к умершей.

Лев Николаевич в семейном кругу.

Типичный пример того, как Толстой общался и обращался с женой - сцена вокруг рождения дочери Александры. Софья Андреевна дурно чувствовала себя: беременность была уже не первая, женщина была сильно истощена. Лев Николаевич, как обычно, пошёл к неё рассказывать о своей вине перед человечеством. Но супруге стало, наверное, не в первый раз обидно, что вину перед человечеством муж испытывает охотно, а перед ней - никогда. Она высказала ему свою обиду, разыгралась ссора, Толстой гордо ушёл в ночь. Тем временем у Софьи Андреевны начались схватки. Сын Илья довёл её до дома.

Толстой вернулся около полуночи. Роды протекали очень тяжело, смертность среди рожениц в то время была высокой, так что Софья пришла к мужу в комнату, чтобы проститься: “Я, может быть, умру”. Лев Николаевич, как ни в чём не бывало, продолжил свою речь с того момента, где оборвала её жена в саду. Да, начал дальше говорить про свою вину и человечество.

Вероятно, это всё, что нам надо знать о великом человечище и светоче гуманизма Льве Толстом, чтобы адекватно оценивать его личность и его прозу.

Лев Толстой взвалил на жену ответственность за все стороны своей жизни и в то же время убеждал её, что она бесполезна