Елена Николаева: «Я бы сыграла настоящего мужика!»

Для начала надо сказать, что мы делаем интервью в чате VK с видео. Может, кто-то в наши удивительные времена еще не в курсе, что так тоже можно.

Да, так тоже можно, я так спортом занимаюсь.

Мне вообще кажется, чем больше рамок ставят человеку, тем изобретательнее работает мозг. 

Единственное, за что я реально переживаю, так это остаться без связи с детьми. Сразу же вспоминаю, как росла сама и часто была без связи со своими родителями: я где-то гуляла, и мне было сложно найти телефон-автомат — позвонить, предупредить.

И две копейки, чтобы позвонить...

И такое было, да. Не знаю, что переживала в тот момент моя мама, я за детей переживаю очень. 

В «Смешариках» был момент, когда у них «всё сломалось», и Карыч на это сказал: «Боже мой, мы остались без связи. Нам придется общаться друг с другом лично, ходить друг к другу в гости, дарить друг другу подарки. Какой ужас!» 

Забавно. Мне вот тут понадобилось написать большое письмо. И я задумалась: писать ли мне его как обычно, как мы привыкли, набирая текст в ворде, или взять ручку, бумагу и написать письмо по старинке — от руки. И отправить его почтой! А почему нет? Ну вот почему нет? 

Долго писала? 

Нет, я еще пока в раздумьях. (Смеется.) Потому что тут же уже не скорректируешь, не удалишь вовремя. Тут как бы если напишешь, то уже что напишешь. И отредактировать не получится. Поэтому надо всё взвесить и продумать.

Думаю, постоянно о том, что мы росли во времена, где надо было отвечать за свои слова. А сейчас это всё немножко стерлось. И как будто бы можно всё отредактировать. 

Раньше такой опции не было, да. И как-то, мне кажется, были все бережнее друг к другу. Мы боялись лишний раз сказать что-то не то. Чтобы не обидеть… Хотя возможно, мне это только кажется... 

Цифровизация нас испортила? 

Не знаю, но, может быть, то, что сейчас происходит со сбоями в работе всего, к чему мы привыкли, — наоборот, вернет нас в какие-то более человеческие отношения, мы станем добрее друг к другу. 

Очень хочется на это надеяться. Я посмотрела фильм «Другой мир», где у тебя главная роль, и поймала себя на мысли, что сейчас почти никто так не снимает. Длинные планы, погружение в ситуацию. У меня в горле стоял ком, когда камера долго показывала напряжение на твоем лице. Я подключилась. А ведь мы привыкли, что сейчас картинка меняется очень быстро, что в кадре динамика. Иначе это неинтересно зрителю. Скажи, как это на съемках происходило? Приходилось перестраиваться?

Да, мне сначала было тяжело — я и правда уже привыкла к другому ритму, потому что для платформ и для всего остального как будто всё снимается действительно быстрее, привычное «давайте быстрее, давайте, давайте». А здесь у тебя... вот правильное название — «другой мир», и я тоже как актриса оказалась в другом мире. Потому что это было настолько всё подробно, все эти длинные планы... Помню, когда мы снимали проходку, где моя героиня идет за сыном, это было ну настолько долго. Я в какой-то момент подустала: блин, ребят, ну мы же просто снимаем проходку. А оператор говорит: «Тут машина проехала не того цвета. Это очень важно». Я сначала прям пробесилась (смеется), сколько же можно ходить, в этом же ничего нет такого — ты просто идешь. Даже обсудила свое негодование с другим оператором, со своим другом, и он мне подтвердил, что это действительно важно, какого цвета у тебя в кадре сейчас машина, — всё будет работать потом на кино. Каждая деталь. 

С этого и начинается фильм. Но, знаешь, несмотря на то что вроде это драма подростка, родителей которого вы с Петром Фёдоровым играете, мне это кино показалось очень женским. У тебя, в принципе, получаются отлично роли женщин-матерей, переживающих некую драму... 

(Кивает со вздохом.) Скажу честно, над предложением сыграть в фильме «Другой мир» я не раздумывала. Мне понравилась история — нежная, интимная. Я не в первый раз играю мать и жену, но здесь в отношениях моей героини с героями Пети Фёдорова и Никиты Конкина есть особая хрупкость. Работа на полутонах — замечательный вызов. И я сразу доверилась режиссеру, Николаю Коваленко. У Коли это дебютный полный метр, но он уже снял несколько по-хорошему взрослых короткометражных фильмов, где в лаконичном формате и на завораживающем кинематографическом языке рассказал о разных аспектах человеческих отношений. Победитель «Святой Анны» «Лелера» и «Наш год», призер «Короче» и «Духа огня» — фильмы, которых достаточно, чтобы согласиться поработать с их режиссером. Но и наши лично-профессиональные отношения сложились идеально — поэтому для эпизода пикника Коля пригласил моих друзей-актеров, Машу Биорк и Артёма Тульчинского. А маму моей героини сыграла моя мама — такая степень доверия возникает в исключительных случаях. В нашем волшебном другом мире, который сложился минувшим летом.

Это кино скорее про молчаливые диалоги, в которых мы часто заперты, про терпение бесконечное, свойственное русским женщинам. Через час просмотра уже хочется сказать: ребят, давайте уже сядьте и поговорите, хватит друг друга мучить. Ты сама как быстро расставляешь все точки над i?

Из того, что я за собой наблюдаю, можно сделать вывод, что молчаливые диалоги — это про меня. По истечении времени я частенько корю себя, думая, да почему же действительно не сели и не поговорили. И вроде всё было бы гораздо проще, и, возможно, исход ситуации был бы другим, но мы почему-то постоянно молчим.

А почему мы молчим?

Может быть, думаем, что и так всё понятно, что тут говорить, всё же ясно без слов. А на самом деле это проблема — не знаю, русского ли человека, или женщины, да или вообще человека, — что мы просто как будто действительно не умеем разговаривать друг с другом.

Разве с опытом не учишься на ошибках, не начинаешь проговаривать то, что не устраивает? И это не только про личное. Вот тебя не устраивает что-то на площадке, ты можешь себе позволить сказать, мол, коллеги, мне вот так не нравится?

Если я действительно понимаю, что всё совсем не то и не так на площадке, то я это проговариваю. Всегда. Но у меня есть проблема, что вот, к сожалению, я не всегда умею гибко обходить острые углы. И вообще, если мне что-то не нравится — в принципе, всегда видно по моему лицу: я не умею скрывать свои эмоции, не умею играть. До такой степени не умею изображать что-то, что даже в общении, если мне не нравится человек, а мне надо с ним общаться, то всё равно по мне будет видно, что этот человек мне не нравится. Ну не могу я это скрыть.

Не умеешь врать.

Не умею. И поэтому не очень люблю давать какие-то откровенные интервью, поскольку не умею обманывать. Это что касается профессии. А что касается личного... Я могу сказать раз. Я могу попробовать сказать два. А потом, когда я понимаю, что человек не слышит или не хочет слышать, я замолкаю. А если я замолкаю, то это конец.

Твой экранный сын переживает молчание родителей на тему их расставания, и получается, что взрослые ему тупо врут, хотя, по сути, просто не говорят правды. Как ты считаешь, надо говорить с детьми обо всём?

Конечно, надо помнить, как выглядит со стороны ситуация, о которой ты долго молчишь. Мои дети были совсем маленькие, когда я развелась. Они изначально оказались в ситуации, что мама с папой живут раздельно. Понятно, периодически они спрашивали, почему мы расстались. Я всегда очень спокойно на эту тему с ними разговаривала и разговариваю, если кто-то спросит. Мне кажется, они это понимают. У них есть мама и есть папа, но просто так произошло, что родители живут раздельно. Я не драматизирую. Может быть, в какой-то период жизни это и была для меня большая драма, но что касается разговоров с детьми — нет.  

Да и вопрос не в том, сколько времени мы уделяем своим детям и живут ли все вместе, а то качество общения, которое они получают. Твои всё тебе о себе рассказывают?

К сожалению, не могу этого утверждать, потому что им кажется, что им нечего мне сказать, они обычно отвечают, что всё в порядке, типа отстань. Я всегда их прошу не молчать, если что-то беспокоит. Даже если кажется, что случилось что-то очень плохое, я никогда не буду ругать, мы в любом случае найдем решение. Но не всегда это у меня получается. 

Ты сильно их контролируешь?

На мой взгляд, совсем нет, вообще прошу не так много: самое главное — позвонить. Просто позвонить и сказать, мол, мама, я нахожусь тут-то, с тем-то и с тем-то. «Позвоню тебе через час». Или: «Буду во столько-то». А когда они просто игнорируют эту просьбу, особенно старший, ему сейчас 16 с половиной... У меня начинается паника. Я гиперответственная и психованная в этом плане. 

В каких обстоятельствах накрывает?

К примеру, сын после школы не пришел домой. Обед на столе, его нет и нет. Звонишь — не берет трубку. И всё. Тут и накрывает. Просто скажи, что «мам, я не приду». Это же несложно: взять и позвонить. В общем, не очень понимают.

Это пока. «Пока своих нет» (привет, мам). Ты была предупредительна с мамой? 

Да, знаешь, то ли потому, что время такое было, но я вообще всегда была очень уважительна с родными. И до сих пор ничего не изменилось. То есть для меня мама — и подруга, и самый близкий человек. Я понимаю, что «маму не надо расстраивать». Потому что мама — это святое. Мама всегда знала, где я нахожусь. Где и с кем. Понятно, что я тоже ангелом не была и много проблем доставляла в подростковом возрасте. Много чего вытворяла. 

Ну хоть налысо не брилась, выражая протесты?

Протест не протест, а однажды отрезала волосы. Косы! У меня были всегда волосы ниже попы. Мне было лет тринадцать, я тогда еще училась в балетной школе-студии Игоря Моисеева. Помню, подошла к зеркалу, взяла и отрезала косу.

Психанула? 

Ну да. Неудобно же танцевать, другое дело — короткие косички. 

Лена, если это был твой самый дерзкий поступок в 13, то ты идеальная дочь.

Ну, нет. Ну, конечно, нет. (Улыбается.) Много чего было. Дочь сейчас возвращает мне за все мамины переживания. В умноженном эквиваленте. Вероника жжет. Она, слава богу, не уходит из дома, но и без этого вполне довольно радостей. Я принимаю ситуацию такой, какая она есть. Все психологи говорят, надо перетерпеть. Вот я и терплю. 

Ты уже обращалась к психологу? 

Ну, конечно. Потому что это меня волнует. Все-таки два подростка, и оба в пубертате. Это всегда непросто. 

Слышала, что психологи говорят «дети у вас нормальные, а вот вам бы со мной пообщаться».

Это естественно, конечно. Проблема-то всегда в родителях. Все родители во всём всегда виноваты. Я вот жду, когда они пойдут сами к психологу и будут рассказывать, какая у них мать. (Смеется.)

Я пришла к балансу в этом плане так: если послушать мою маму, то у меня избалованный сын, которому позволено всё, а если послушать сына, то я тиран и деспот. Соответственно, если истина посередине, — значит, я идеальная мать. Я так для себя решила.

Ой, тогда и я тоже идеальная мать. Потому что от мамы я именно это и слышу: что они сели мне на голову, что я их разбаловала, что я им всё позволяю, а для детей — да, я абсолютный абьюзер. 

«Другой мир» в конкурсе ММКФ. Тебе самой удается что-то увидеть, пока идет фестиваль? 

Я очень люблю фестивальные работы, но чаще не хватает времени что-то посмотреть. Поэтому если у меня есть возможность, я иду и смотрю кино. 

Ты часто согласна с жюри? 

Нет, не часто. Я один раз сама была в жюри —  в прошлом году на фестивале «Новое движение» в Великом Новгороде, и мне понравилось. У нас была очень классная команда. Не знаю, как у нас так получилось, но мы все были единогласны. Во всём. Просто во всём. Мы даже не спорили. Мне кажется, мы тогда всё правильно сделали. Какая-то магия возникла. 

Ты говорила, что после интервью едешь на репетицию. Что ты сейчас репетируешь? 

Мы сейчас в Театре Наций начали репетировать знаменитый спектакль  «Взрослая дочь молодого человека» — был такой знаменитый спектакль Анатолия Васильева по пьесе Виктора Славкина, с которого, по мнению театральных критиков, в конце 70-х началась театральная революция в нашей стране. У нас прекрасный состав, режиссер — Роман Габриа, ученик Григория Козлова, главный режиссер Санкт-Петербургского театра «Мастерская». Пока мы только начали репетировать, не знаю, что у нас получится. Выпуск в начале июля, а сама премьера планируется в 20-х числах сентября. Сегодня вечером у меня спектакль «Последнее лето», и я всё утро ищу серьги, в которых играю. Не могу никак найти, и для меня это катастрофа. Есть какая-то актерская паранойя, что, раз ты в этих играла, вот в них и надо играть. Может, я просто оставила серьги в театре. На всякий случай возьму с собой три пары других — надеюсь, счастливых. 

Лена, скажи честно, театр для тебя важнее?

Театр в приоритете у меня в любом случае. Всегда так было и пока ничего не меняется. Хотя, например, в том сезоне я вывелась из двух спектаклей. Не потому, что они плохие, а потому, что поняла: я их переросла. 

Каких предложений от режиссеров ты ждешь сейчас? Мы начали с того, что тебе прекрасно удаются женские роли, материнские.  

Я стала отказываться от этого образа, потому что это уже какая-то эксплуатация, мне кажется. Сколько можно страдать, быть несчастной матерью подростка... Я просто там уже ничего нового не смогу сделать. Как бы ни старалась, я понимаю, что опять буду страдающей матерью. Знакомые режиссеры предлагают, и я уже пишу прямо, что в этих ролях беру паузу. Я хочу... Я вообще харáктерная актриса. Ну прям харáктерная. Я... Вот сейчас я бы сыграла в какой-нибудь классной комедии. 

А мне кажется, тебе еще сказочный персонаж подойдет.

Сказки я обожаю. Мы снимали в том году фильм «Руслан и Людмила. Там исполнилась моя мечта сыграть ведьму. Я сыграла Наину. И мне было классно. Вообще хочется больше уже добра какого-то, честно говоря.

Сказала Лена, которая сыграла ведьму. 

(Смеется.) Ну она же как бы... она у меня оправданная. Она от любви пострадала.

То есть женщина, которая пострадала от любви, — ведьма. Такую вот мы вывели формулу.

О, да. Короче, хочется добра и веселить людей. Чтобы люди смеялись и им было хорошо. И вот еще! Мужика хочу сыграть. 

Неожиданно! 

Да, всегда хотела.

Историческую личность? 

Нет, просто хочу сыграть мужчину. Актеров хороших у нас хватает, но мне кажется, что я через это могу многое сказать. Как должен выглядеть настоящий мужчина.

Слушай, ну это возможно в театре. Насчет кино не знаю, кто бы так рискнул.

Не, в кино у нас сейчас нерисковые. Нерисковые. А жаль.